Готовый перевод Three Lives as Grand Secretary, Now I Just Want to Farm / Трижды Первый советник уходит на покой в деревню: Глава 3

В доме бабушки Ван, что стоял на самом краю деревни, только-только погашенная свеча разгорелась вновь. В распахнутой настежь горнице сидели трое. Высокий, статный мужчина сокрушённо качал головой, обращаясь к пожилой хозяйке.

— Бабушка, скажу вам как на духу, — Чжоу Сянь сокрушённо вздохнул. — Лициню дома от родного отца да мачехи совсем житья не было. Заездили бедного парня, вот он сгоряча и решился прямо на улице мужа себе сосватать. А тамошний сброд как завидел его красоту, так и вылупился, словно волки голодные, аж слюни потекли! Ни одного приличного человека вокруг. Не мог же я просто мимо пройти и бросить его на растерзание?

Бабушка Ван тут же согласно закивала:

— И то правда. Как тут мимо пройти!

Чжоу Сянь расплылся в улыбке. Придвинув табурет поближе к старушке, он легонько коснулся её рукава:

— Я-то его спас и с собой увёл, да только трезво оцениваю свои возможности. Моя развалюха не для такого гостя. Сами посудите: каково это, если гэер станет жить под одной крышей со взрослым парнем? Пойдут слухи, доброе имя Лициня пострадает. Вот я и подумал... Ведь во всей нашей деревне Баошань нет человека милосерднее и благороднее вас, бабушка. Больше мне и просить-то некого.

Старушка приосанилась и важно кивнула:

— Ну ещё бы! Кому, как не мне, сироту приютить!

Сюэ Лицин молча наблюдал за этим представлением. Старушка явно таяла от грубой, но действенной лести Чжоу Сяня. Скрывая усмешку, юноша поднёс к губам пиалу и сделал глоток. Прохладная вода приятно освежала в душную летнюю ночь.

После стольких жалоб и дифирамбов бабушка Ван укрепилась в роли первой праведницы Баошани. Сжав кулачки, покрытые сеточкой морщин, она воинственно выпятила подбородок. Пути назад у неё не было — отказать она теперь просто не могла.

Всучив старушке полкорзины батата — последнее, что у него оставалось, — Чжоу Сянь поспешил откланяться, унимая её смущённые заверения, что плата слишком щедра. Но стоило им выйти на порог, как бабушка Ван принялась заговорщически подмигивать парню.

Чжоу Сянь опешил и, не зная, что думать, комично подмигнул ей в ответ.

Такой ответ старушку вполне устроил. Глядя парню в спину, она нарочито громко прокричала на всю улицу:

— Не переживай, Второй парень! Твой суженый поживёт у меня. Уж я пригляжу, чтобы всё было чин по чину. До свадьбы ни-ни, никакого греха не допустим!

Услышав этот зычный, полный задора голос, Чжоу Сянь тихо рассмеялся. Напевая весёлый мотивчик, он не спеша побрёл к самому краю деревни, где сиротливо жались друг к другу три его полуразвалившиеся соломенные лачуги.

Домик бабушки Ван хоть и был сложен из самана, но крышу имел добротную, крытую черепицей. Ни сквозняков, ни сырости — сразу видно, хозяйство велось куда лучше, чем у Чжоу Сяня. Ощущая себя вершительницей великих дел, старушка дотошно расспросила гостя, не хочет ли тот пить или есть, после чего уступила ему половину просторного кана. Она достала тонкое, пахнущее солнцем одеяло, которое только вчера сушила во дворе, задула свечу и улеглась рядом.

Сюэ Лицин лежал во тьме, глядя в потолок, и сон к нему не шёл.

Днём он знатно выспался на широкой спине Чжоу Сяня, так что усталости не чувствовалось вовсе. К тому же недавний кошмар — то, как его заперли в императорском кабинете, заставили раскрыть карты, а проклятый император-пёс угрозами довёл его до кровавой рвоты — казался юноше событием не прошлой жизни, а вчерашнего дня. От одной этой мысли злость вскипала с новой силой.

«Как же хочется бросить всё, сорваться и немедля вихрем полететь в столицу! — ярость клокотала в груди Сюэ Лициня. — Сначала прирезать Второго принца, затем вскрыть глотку Пятому, а по пути вздёрнуть этого мужлана, генерала Сюя, словно обычного разбойничьего главаря! Свести, наконец, счёты за три жизни беспросветной кабалы и вечных унижений!»

— Не спится? — негромко раздалось слева.

Тихий голос старушки заставил Сюэ Лициня вздрогнуть. Он поспешно выровнял дыхание, которое от ярости успело стать прерывистым, и негромко отозвался:

— Да, не спится.

— Старость — она такая, сон короткий, — тихонько рассмеялась бабушка Ван. — Чуть стемнеет — ложишься, а потом ворочаешься до рассвета один-одинёшенек. А сегодня радость какая: живая душа рядом, хоть словом перемолвиться можно.

Разговор со старушкой отвлекал от удушающей злости. Сюэ Лицин повернул голову:

— О чём же вы хотите поговорить?

— Да хоть о Втором парне нашем! — весело выпалила бабушка Ван, совершенно не умея скрывать свои намерения.

Сюэ Лицин приподнял бровь:

— Значит, он в семье второй ребёнок?

Видя, что гость готов слушать, старушка устроилась поудобнее и тяжело, со значением вздохнула:

— Ох, натерпелся наш Второй парень за свою жизнь, бедняжка...

Отец Чжоу Сяня был единственным ребёнком в семье. Круглым сиротой остался в одиннадцать лет, рос неприкаянным, без родной души. Ни хозяйства толком, ни ремесла в руках, а тут ещё неурожаи один за другим. До двадцати трёх лет парень дожил, а на выкуп за невесту так и не скопил. На его счастье, в тот год случилось сильное наводнение. Из затопленных земель бежала Ван-ши. Ей деваться было некуда, приткнуться бы хоть где-то — вот они и сошлись. Никто нос не воротил, стали жить вместе, понемногу налаживать быт.

Может, из-за того, что род Чжоу издавна был малочисленным, а может, потому, что у супругов никого из близких не осталось, первенца своего они зацеловали донельзя. Пылинки с него сдували. В поле работать не пускали, по дому помогать не заставляли. Как бы туго с деньгами ни приходилось, яйца из курятника на базаре не продавали — всё до последнего желтка скармливали любимому сыночку.

То ли изголодавшаяся в юности мать надорвала здоровье, то ли злой рок преследовал их семью, но второго ребёнка они ждали целых пять лет. Сыновей назвали красиво: не пожалели медных монет, сходили к грамотею. Старшего нарекли Чжоу Ли, младшего — Чжоу Сянем.

Чжоу Ли вырос ленивым, пальцем о палец не ударял. Шлялся целыми днями по соседним деревням, за что за глаза его прозвали барином, не знающим вкуса работы.

Чжоу Сянь же рос его полной противоположностью: молчаливый, работящий, рассудительный не по годам. Года в три-четыре уже вовсю хлопотал по хозяйству: уток загонял, траву свиньям рвал, курятник чистил. Чуть подрос — стал бегать на гору за диким луком, грибами да ягодами, всё в дом нёс. Только вот дичился всех, глаз не поднимал. Соседи зубоскалили: мол, из этого нелюдима и слова клещами не вытянешь, куда ему до бойкого старшего брата!

Но ласковый телёнок двух маток сосёт, и родители без памяти любили именно старшего бездельника. В деревне ведь как: коли спину гнёшь да благосклонно небо, копеечка к копеечке завсегда приложится. Казалось бы, дети выросли, жить бы да радоваться, но слепая родительская любовь до добра не довела.

Чжоу Ли втянулся в игру. Сначала ставил пригоршню фасоли да орехов, потом перешёл на медяки, а там и до серебра дошло. Когда у родителей деньги кончились, он стал занимать на стороне. Брат проигрывал всё до нитки, а мать с отцом из кожи вон лезли, чтобы раздать его долги. Так и надорвались прямо в поле. В гроб их укладывали, а любимчик даже на похороны не явился — небось, штаны последние за игорным столом спускал. Провожал родителей в последний путь и разбивал поминальную чашу один лишь младший сын, захлёбываясь слезами.

Долго потом кумушки на завалинках кости им перемывали. После той беды Чжоу Сянь совсем замкнулся в себе. Людей избегал, ходил тенью, глаз от земли не поднимал. Из трубы его дома неделями дым не шёл — соседи даже пару раз заглядывали проверить, жив ли ещё малый. И лишь изредка по ночам, когда Чжоу Ли заваливался домой пьяный в стельку и требовал денег, из развалюхи доносились крики и брань. Только тогда становилось ясно, что там ещё кто-то теплится.

Так они и перебивались три года, пока неделю назад ростовщик из соседней деревни по кличке Меченый не притащил к их порогу безжизненное тело Чжоу Ли. О чём они там толковали с Чжоу Сянем — бог весть, но после этого парня словно подменили.

Что до старшего брата — так и преставился прямо за игрой.

— Иной раз и не знаешь, — вздохнула бабушка Ван, — корить ли тех вышибал или спасибо им говорить. В тот день наш Второй парень горел в беспамятстве. Как Меченый ушёл, у парня совсем рассудок от жара помутился. Бросился в реку остудиться, да течением его и понесло. Слава небу, деревенские ребятишки, что уток пасли, вовремя заметили да кликнули лекаря. Еле откачали сердешного.

— Столько бед на одну голову, да ещё этот страшный жар... Как очнулся парень, так половины прежней жизни и не помнит вовсе. Зато весёлым стал, разговорчивым, улыбается каждому встречному. Старики поговаривают, будто в детстве у него испугом душу вышибло, а теперь вот вернулась она на место. Отрезвился малый, расцвёл, к людям потянулся.

Старушка ласково прижмурилась:

— А по мне, он всегда золотым ребёнком был. Помнится, года три назад я на горе ногу подвернула, так наш Сянь-эр на своей хребтине меня до самого дома тащил! А что весёлым стал — так то к лучшему. Хоть нас, стариков, шутками своими радует. Славный малый, с какой стороны ни посмотри.

Вспомнив сегодняшние бесстыжие ужимки и жадность Чжоу Сяня до чужих денег, Сюэ Лицин даже удивился. Кто бы мог подумать, что за этой маской кроется такая неприглядная история. Юноша погрузился в раздумья, как вдруг старушка снова заговорила:

— Тут сорока на хвосте принесла, будто те сваты, что его покойному брату невесту прочили, отступаться не хотят. Боятся, видать, за репутацию своей семьи, вот и ладят теперь выдать того гэера за нашего Сянь-эра. Пусть он и гол как сокол, зато парень справный, весёлый, да и свекрови над ухом не будет. В супружестве-то главное — характер человека, разве нет? С хорошим мужем и в шалаше рай.

Сюэ Лицин приоткрыл один глаз и искоса взглянул на собеседницу. Во тьме её выцветшие глаза горели лукавым, живым огоньком. Всё встало на свои места: старушка заделалась свахой и теперь вовсю нахваливала свой «товар», искусно набивая ему цену.

— Что ж, — равнодушно протянул он. — Коли этот гэер избежал участи стать женой беспутного картёжника и выйдет за работящего брата, судьба к нему благосклонна. Счастья им.

— А? — опешила старушка.

Бабушка Ван никак не ожидала такого безучастного ответа. Она замахала руками, собираясь развить мысль, но Сюэ Лицин сухо обронил:

— Я устал.

Повернувшись к стене, он прикрыл глаза и вскоре затих, мерно посапывая.

На следующее утро Чжоу Сянь пришёл навестить своего гостя. Стоило ему переступить порог, как он наткнулся на виноватый взгляд хозяйки дома. Старушка сидела понурившись и поджимала губы, точь-в-точь напроказивший ребёнок. Парень вопросительно посмотрел на Сюэ Лициня, но тот лишь равнодушно скользнул по нему взором и отвернулся.

Чжоу Сяню ничего не оставалось, кроме как обратиться напрямую к старушке:

— Бабушка Ван, что стряслось? Неужто Лицин вас чем-то обидел?

— Нет-нет, бог с тобой! — замахала руками старушка.

Она воровато оглянулась на Сюэ Лициня, который с невозмутимым видом грыз варёную кукурузу в углу, и, схватив Чжоу Сяня за рукав, оттащила его в сторонку.

— Беда, Второй парень! — зашептала она, умирая от стыда. — Сплоховала я вчера. Язык мой — враг мой! Разболталась на ночь глядя и, кажись, отвадила от тебя суженого-то!

Чжоу Сянь заглянул в комнату. Юноша сидел с таким видом, словно на его лице крупными иероглифами было написано: «Убирайся подобру-поздорову», но при этом уминал золотистые зёрна за обе щеки.

— Да ладно вам, — усмехнулся парень. — Вон он, живой и здоровый. И аппетит отменный.

— Да я не про то, что он сбежал! — в сердцах шлёпнула его по плечу старушка. — Я про то, что не видать тебе его как своих ушей! Свадьбе не бывать!

Услышав новое ласковое прозвище, Чжоу Сянь довольно прищурился. Приобняв пожилую женщину за плечи, он принялся успокаивающе гладить её по спине:

— Ну-ну, не кручиньтесь. Расскажите толком, что стряслось.

Бабушка Ван шумно перевела дух и в красках пересказала ночной разговор. Закончив, она сокрушённо развела руками:

— Хотела как лучше, а вышло как всегда. Язык без костей!

Чжоу Сянь на мгновение посерьёзнел, его вечно смеющиеся глаза сузились. Впрочем, раздосадовало его вовсе не равнодушие Сюэ Лициня, а упомянутые старушкой слухи о некой навязанной помолвке.

Заметив, как поникла старушка, он тут же вновь заулыбался и мягко произнёс:

— Пустяки, бабушка, не принимайте близко к сердцу. Я поговорю с ним, всё уладится. Меня другое беспокоит. Слыхал я, конечно, что после смерти старшего брата младший порой берёт вдову под опеку, но чтобы покойному едва сватов заслали, а живого уже в женихи прочили — это уму непостижимо. Вы у нас в Баошани женщина мудрая, почтенная, все к вам прислушиваются. Будет время, приструните кумушек. Пусть языками поменьше чешут. К чему эти бредни распускать да честное имя того гэера марать?

Старушка усердно закивала:

— И то верно! Сплетням ход давать нельзя, уж я-то прослежу!

«Не хватало ещё, чтобы нашему Второму парню чужих невест навязывали!» — мысленно поддакнула она самой себе.

Чжоу Сянь с улыбкой подтолкнул её к дому. Сквозь открытые двери лился яркий утренний свет, лаская подол алого одеяния Сюэ Лициня и заставляя его безупречную, белую кожу светиться изнутри, подобно драгоценному нефриту. Юноша выглядел ослепительно красиво, хотя в этот момент, усердно обгладывая початок, казался на удивление домашним и тихим.

— Хорош, а? — заговорщически прошептал Чжоу Сянь.

Бабушка Ван расплылась в довольной улыбке:

— Ох, хорош! Настоящий красавец!

— Ну вот то-то же, — приторно вздохнул Чжоу Сянь, похлопав её по плечу. — Завидев однажды такое сокровище, разве сможет мужчина посмотреть на кого-то другого? Отныне ни одна красотка мне мила не будет, коли уступает нашему милому Сяо Сюэ-гэеру.

Рассмеявшись собственным словам, он вручил ошеломлённой старушке два свежих початка кукурузы — на кашу — и бодрым шагом направился в горницу. Усевшись на скамью прямо напротив Сюэ Лициня, он весело прищурился.

— Что, ревнуешь? — с ухмылкой поинтересовался он.

Сюэ Лицин посмотрел на него как на умалишённого. Он отложил пустой початок, не спеша отпил глоток воды и, устремив взор на улицу, холодно произнёс:

— Я сыт. Теперь жду свои сто ланов серебра и покорного слугу, который не смеет перечить хозяину.

Чжоу Сянь проследил за его взглядом и хмыкнул:

— А кабальную грамоту подписывать придётся?

Сюэ Лицин снисходительно повёл плечом:

— Главное, чтобы этот самый «кто-то» чётко знал своё место. Об остальном договоримся.

Чжоу Сянь понимающе кивнул, поднялся со своего места и с удовольствием потянулся всем телом.

— Ладно, уговорил. — Он направился к выходу.

Сюэ Лицин скосил на него глаза:

— Куда это ты собрался?

— Как-никак я пока свободный человек, молодой господин, — Чжоу Сянь шутливо потряс полами своей старой, покрытой заплатами куртки. — Да и долги покойного братца сами себя не выплатят. Пора идти зарабатывать на твою свободу.

Сюэ Лицин проводил взглядом его широкую спину. Когда шаги Чжоу Сяня затихли в отдалении, он молча пригубил чай. На его бледном лице не отразилось ни единой эмоции.

А вот наблюдавшая за ними из угла бабушка Ван едва не исходила желчью от досады. Она в сердцах прижала к груди подаренную кукурузу, готовая вот-вот растоптать её.

И это он называет «пойти и утешить»?!

С такими ухаживаниями этот оболтус до седых волос бобылём ходить будет!

http://bllate.org/book/40754/5242576