Он подхватил похожую на испуганную перепелку Чэн Чжицинь:
— Маму я забираю.
Чэн Чжицинь была очевидно напугана, её до сих пор трясло от пережитого ужаса, но в конце концов она покорно позволила Чу Цзюэ взять себя за руку.
— Если ты всё ещё хочешь хоть как-то спасти своего никчемного сынка, не вставай у меня на пути. Что по этому поводу думает Фу Сыжань, я не знаю, но сам я человек довольно отбитый. Способов вытащить твоего сына у меня нет, а вот методов добить лежачего я от тебя набрался сполна.
Чу Цзюэ потащил мать за собой и решительно зашагал к выходу.
Тогда Фу Сыжань тоже совершенно естественно поднялся на ноги и даже вытащил из кармана платок, чтобы смахнуть пылинку с манжета, на который не упало ни капли супа:
— Господин Чжан, еще увидимся.
Он прихватил с собой и те две подарочные коробки, что принес:
— Я пришел помочь семье Чу Цьююя, но сейчас вижу, что ты, похоже, к его семье не принадлежишь.
Чу Цзюэ открыл дверь и зашагал вниз по лестнице.
Лишь у самого выхода из жилого комплекса Чэн Чжицинь наконец обрела дар речи:
— Сяо Цзюэ, Сяо Цзюэ, ты истекаешь кровью.
Чу Цзюэ в ответ даже не замедлил шаг.
Он уверенно вел за собой Чэн Чжицинь, широкими шагами устремившись вперед, и совершенно не обращал внимания на то, что ей приходится едва ли не бежать следом.
Фу Сыжань придержал его за плечо:
— Садитесь в машину, иначе нас быстро сфотографируют.
Чу Цзюэ бросил:
— Ничего страшного.
Он не впервые шел с матерью вот так по улице.
В первый раз это случилось, когда ему было пятнадцать. Наставив на Чу Цьююя перочинный ножик, он сказал: держись от нее подальше.
А затем, сжимая в руке тот самый маленький нож, он всю дорогу тащил за собой Чэн Чжицинь с кровоточащим лбом, направляясь в полицейский участок.
Всю дорогу Чэн Чжицинь плакала.
Он спросил её:
— Почему ты вечно не сопротивляешься?
— Почему ты в конце концов не даешь отпор?
Он спрашивал не только её — он спрашивал и самого себя. Почему он не потребол ответа с самого первого дня, как увидел раны матери? Почему не заставил её развестись? Почему, когда в детстве она плакала у его постели, он не задумывался обо всем глубже? Почему в прошлые разы всё ограничивалось лишь вызовом полиции? Почему?
В свои пятнадцать лет Чу Цзюэ хотел задать слишком много вопросов.
Хотел узнать, почему его мать вечно плачет и ходит в синяках, почему его отец вечно пьян и сквернословит, почему сам он ничего не может поделать? Почему из учебников и со слов одноклассников он знал лишь о простых семейных радостях, которых сам никогда не испытывал?
Но он не мог получить ответы от Чэн Чжицинь.
Его хрупкая мама семенила за ним, покорно позволяя себя тащить, и уже казалась ниже его роду на целую голову. Она всхлипывала, задыхалась от слез, в панике ловила воздух ртом, а потом снова скатывалась в беззвучные рыдания. Они шли вдоль берега реки, падал снег, опускаясь прямо на землю. А ночная речная вода казалась глухой стеной, наглухо укутывающей снег, ветер, боль юного Чу Цзюэ и материнские всхлипы. Вокруг не было ни души, и им оставалось лишь барахтаться на дне этого одинокого мира.
— Сяо Цзюэ, Сяо Цзюэ... — хрипела она. — Не вини маму, ладно?
Он не мог её винить — да он и сам не знал, кого именно следует винить. Наверное, стоило обвинить собственное рождение, из-за которого вся слабость Чэн Чжицинь обрела оправдание: ведь она могла заявить, что не хотела лишать сына полноценной семьи, не хотела оставлять его без средств к существованию и не хотела оставаться совсем одна.
Но в глубине души он исподтишка думал: ты ведь просто трусиха. Ты просто обыкновенная трусиха. Ты просто боялась позвать на помощь. Зачем ты сваливаешь вину на меня?
Поначалу его мать и отец были лишь героями романтической истории о влюбленных, сбежавших из дома и поклявшихся друг другу в вечной верности.
Хотя, сколько себя помнил Чу Цзюэ, они, как и все остальные, растеряли всю свою любовь в столкновении с суровой реальностью, и от неё остались лишь жестокость да то крошечное утешение, что жило лишь в воспоминаниях матери.
В тот вечер они добрались до полицейского участка, стражи порядка приехали к ним домой, но на этом всё и закончилось.
Последнее воспоминание о том дне сводилось к тому, как Чэн Чжицинь с аптечкой в руках обрабатывала ему раны.
Он отказался и лишь спросил её:
— Почему ты не сопротивляешься?
Она долго молчала.
— Если ты не ответишь, я не дам обработать рану.
Пятнадцатилетний подросток осмеливался требовать любые ответы.
Она лишь повторяла его имя.
Он сказал: посмотри на меня, мама, почему же?
Она ответила, что пробовала давать отпор, но тогда её начинали бить еще сильнее.
Он допытывался, почему она не развелась, почему не рассказала ему, почему... почему.
И думал: а почему он сам лишь сегодня набрался смелости по-настоящему взбунтоваться? Не был ли он точно таким же невнимательным, безучастным, закрывающим глаза молчаливым соучастником тирана?
Он опустил взгляд на собственную руку, пострадавшую оттого, что он слишком сильно вцепился в лезвие ножа. Ему чудилось, будто она уже насквозь пропитана кровью Чэн Чжицинь.
После этого он еще трижды вызывал полицию, дважды возил Чэн Чжицинь в больницу, а затем и вовсе поднял страшный шум, добившись в конце концов того, что Чэн Чжицинь развелась с его биологическим отцом.
А следом в его жизни появился Чжан Яохуа.
Иногда он ловил себя на мыслях: неужели Чэн Чжицинь от природы создана так, чтобы вызывать в людях садистские наклонности? Словно пугливый кролик — хрупкая, беспомощная, несчастная.
Но с какой стати возлагать столько вины на жертву?
И всё же — кого винить? Кого в конце концов нужно обвинять? Он злился на Чэн Чжицинь за её бесхребетность, терзался оттого, что она не поддается никакому исправлению, но в то же время прекрасно понимал её беспомощность, её тупик, её боль.
Правильные слова горазды говорить все, но жизнь от этого у всех катится к чертям. Да и он сам точно так же продолжал возиться с её новым никчемным семейством.
Он хотел искупить прошлые ошибки, принести себя в жертву, помочь собственной матери.
И вот теперь — всё повторяется снова: он вновь вытащил её оттуда, когда терпеть больше стало невозможно.
Чу Цзюэ молчал. Фу Сыжань хмурился, жестом подзывая следовавшую за ними машину.
— Хватит идти пешком, — Фу Сыжань шагнул вперед. — Садитесь в машину, у тети сейчас совсем не тот вид.
Впрочем, состояние самого Чу Цзюэ было еще хуже, но Фу Сыжань понимал — заводить об этом разговор сейчас явно не стоило.
Чу Цзюэ опомнился и бросил на ходу:
— Ты почему до сих пор здесь?
Тон прозвучал крайне неприветливо.
Словно занавес в театре уже опустился, и он просил зрителя забрать свой билет и убираться.
Фу Сыжань вовсе не рассердился. Встретив растерянный, виноватый взгляд Чэн Чжицинь, он покачал головой, давая понять, что ничуть не обиделся.
— Я никуда и не уходил, — произвел он. — Садитесь в машину. Юридический отдел корпорации Фу, конечно, не специализируется на таких делах, но помочь нам точно будет чем. И для начала нужно найти тете временное жилье.
— Господин Фу снова от нечего делать решил проявить ко мне благородство?
— Сяо Цзюэ! — подала голос Чэн Чжицинь. — Господин Фу, извините его, пожалуйста.
Фу Сыжань пропустил это мимо ушей. Он опустил взгляд на руку Чу Цзюэ:
— А твоя рука... Если ехать в больницу, там везде полно людей, кто-нибудь обязательно сфотографирует. Обработаем всё у меня в апартаментах.
Он коротко кивнул Чэн Чжицинь, а Чу Цзюэ спросил её:
— Ты всё обдумала?
Чэн Чжицинь промолчала.
— Не дави на нее, — произнес Фу Сыжань. — Ты садись со мной назад, а тетя пусть пока сядет на переднее сиденье.
Чу Цзюэ перевел взгляд с одного на другого и в конце концов отпер дверцу, позволяя Чэн Чжицинь забраться внутрь.
— Едем в нашу с тобой квартиру.
— Едем ко мне.
Они произнесли это одновременно, заставив водителя беспомощно вздохнуть.
— Поедем в ту квартиру, — подумав, изменил решение Чу Цзюэ.
Фу Сыжань кивнул и бросил взгляд на его рану.
Ничего страшного: осколки стекла оставили несколько царапин, но у основания большого пальца порез был глубже и до сих пор сочился кровью.
— Тебе не больно?
Чу Цзюэ ничего не ответил. Его бывший любовник лишь молча смотрел в автомобильное окно на стремительно проносящиеся мимо уличные пейзажи.
смотреть здесь было особо не на что: скудная зелень вдоль дороги казалась жалкой. В этот час на улицах почти никого не осталось, и когда машина выехала в другой пригородный район, небо окончательно посеревело, а огни потока машин расплылись тусклым маревом.
Выходя из машины, Фу Сыжань не забыл те самые две подарочные коробки, предназначавшиеся матери Чу Цзюэ, и так и понес их наверх.
Чу Цзюэ протянул руку, собираясь забрать их сам.
Фу Сыжань сначала не хотел отдавать, но сообразил, что при любых резких движениях рука Чу Цзюэ снова закровоточит, поэтому всё же улыбнулся и позволил ему нести их самостоятельно.
Чэн Чжицинь к этому моменту выглядела уже немного лучше. Лицо Чу Цзюэ по-прежнему оставалось мрачным, но когда он посмотрел на него, во взгляде читалось прежнее спокойствие.
— Тетя, устраивайтесь пока здесь. Возможно, в доме нет подходящей одежды, можете добавить водителя в WeChat — если что-то понадобится, он съездит и всё купит.
Фу Сыжань улыбнулся:
— У меня тоже осталось кое-какие дела, так что я пойду.
Директор Фу всегда отличался исключительной деликатностью: бросив на прощание кивок, он оставил их наедине.
Чу Цзюэ, который только что показал Чэн Чжицинь комнату, теперь стоял у самой двери:
— Мне нужно кое о чем поговорить с господином Фу. Когда всё обдумаешь, найди меня, а пока хорошенько отдохни.
Время для подобных разговоров и впрямь было неподходящим, и Чэн Чжицинь не стала возражать, лишь с тревожным видом покосилась на его раненую руку.
— Я в порядке, — вздохнул Чу Цзюэ. — На съемках мне доводилось получать ранения и куда серьезнее. Не переживай за меня.
Он наконец смягчил тон, и Чэн Чжицинь оставалось лишь кивнуть.
Они с Фу Сыжанем один за другим вышли за дверь.
В руке Чу Цзюэ по-прежнему были те самые две подарочные коробки.
Усевшись в машину, Фу Сыжань посмотрел на него с улыбкой:
— О чем потолкуем?
Чу Цзюэ бросил на него:
— Спасибо.
Фу Сыжань обладал довольно вредным характером и, заметив, что Чу Цзюэ немного пришел в себя, тут же решил воспользоваться моментом:
— И как быть? Ты ведь должен мне всё больше и больше.
Чу Цзюэ посмотрел на него, и лишь спустя мгновение на его губах появилась улыбка.
Улыбка эта отдавала страшной горечью.
Он глубоко вздохнул и спросил:
— И как ты хочешь, чтобы я расплатился?
Он думал о том, что в мире порой случаются до нелепого абсурдные вещи. Ему казалось, что если он решится повторить всё сначала и вытащит Чэн Чжицинь наружу, то, возможно, хотя бы отчасти обретет душевный покой. Но он никак не ожидал, что ценой за это станет необходимость остаться должником любимого человека.
Он ненавидел жалость к себе, но еще сильнее ненавидел быть кому-то должным — особенно человеку, к которому испытывал чувства.
Казалось, он только и делает, что вечно за что-то расплачивается.
http://bllate.org/book/40583/5154575
Сказали спасибо 0 читателей