Готовый перевод The Grand Tutor Must Die: Great Snow of Shanyin / Великий наставник должен умереть: Глава 9

Вэнь Чжэн:……

Найдя книгу, он наконец обрел душевное спокойствие. Словно фарфоровая ваза, которую неосторожным движением кошачьей лапы чуть не сбросили с края, наконец-то вернулась на свое законное место.

В этой суматохе незаметно наступила глубокая ночь. Луна клонилась к закату, и возвращаться в свою комнату он уже не собирался. Вэнь Чжэн придвинул маленький табурет прямо к стулу Ин Ляня и сел рядом, словно Ин Лянь всё еще находился подле него.

Перевернув наугад страницу, он заметил среди напечатанных черных иероглифов живописные вкрапления — алые чернила и ярко-голубой цвет павлиньего пера.

Голубым цветом было обведено предложение с пометкой на полях: Слишком плотно, но лишено изящества, стройно, но без искусности.

Алым цветом была отмечена другая фраза: Подробно и без упущений.

Вероятно, это были пометки, которые Ин Лянь оставлял на полях, когда читал эту книгу в былые годы. Синий цвет означал недостатки, а красный — достоинства. Почерк — нечто среднее между уставом и скорописью — казался свободным и непринужденным.

Листая страницы дальше, он заметил, что синих пометок неизменно оказывается больше, чем красных. Вэнь Чжэн невольно затрепетал всем сердцем: интересно, как бы Ин Лянь отнесся к его собственным трактатам, если бы тот вздумал их исправить?

Раз уж эту книгу давным-давно прочли, почему же она до сих пор лежала на столе? Ин Лянь никогда не отличался привычкой разбрасывать вещи где попало.

Вэнь Чжэн раскрыл книгу с самого начала и, конечно же, обнаружил, что на добрых полутора десятках страниц после титульного листа каждый свободный уголок был густо исписан мелким алым почерком. То были замечания и предложения Ин Ляня по поводу повседневных трактатов и официальных докладов.

В мерцающем свете свечи Вэнь Чжэн постепенно выпрямился, обеими руками бережно придерживая книгу и беззвучно шевеля губами. Он читал до тех пор, пока из дали не донеслось призрачное пение петухов, а оплывшие красные свечи не догорели дотла. Наконец, он кое-как, пусть и наполовину постигнув смысл, осилил все алые правки Ин Ляня.

Если свести всё воедино, суть умещалась всего в шесть иероглифов: Сократить лишнее, отсечь избыточное, убрать почтительность.

В повседневном делопроизводстве следует излагать суть прямо, не злоупотребляя цитатами из древности. За исключением памятных записок и докладов, направляемых самому императору, во всех остальных случаях категорически запрещалось прикрываться показной почтительностью ради угодничества перед верхами — в шапке документа достаточно просто указать официальную должность адресата.

Придерживая книгу обеими руками, Вэнь Чжэн чувствовал, как его голова и желудок словно онемели: мыслить о чем-то более возвышенном он пока был не в силах. Тем не менее сознание оставалось удивительно живым. Мысленно отбросив сухие сосново-тушевые отпечатки мыслей о богатстве страны и силе народа, он живо представил себе двадцатиоднолетнего Ин Ляня, склонившегося над лампой за составлением пометок, и еще дальше, в более далеком прошлом — того самого Ин Ляня, который выводил ярко-голубыми чернилами слова: Сущая бессмыслица.

Как досадно, думалось ему, что он не застал Ин Ляня в те юные годы. Вероятно, в ту пору он сам еще ползал задом кверху, ковыряясь в грязи на каком-нибудь поле, и по сравнению с ним выглядел бы сущим невеждой.

Сегодня выдался первый день осенних экзаменов. Всех соискателей полностью проверили еще накануне и распределили по отведенным для них кельям, так что сегодня оставалось лишь взять в руки кисть и пройти на экзаменационный двор, до которого было не больше половины палочки благовоний пешего пути. Не то что при прежней династии, когда досмотр устраивали прямо на месте, из-за чего вечно случались какие-то накладки.

Правила испытаний Ин Лянь зачитывал лично. Никаких затянутых предисловий и послесловий не полагалось, к чему экзаменуемые еще не успели привыкнуть.

— Желаю всем вам быть едиными сердцем и помыслами во имя процветания Великого Вэй.

Экзаменуемые ожидали какого-то продолжения, но Ин Лянь уже опустился на кресло на высоком помосте и слегка взмахнул рукой, приказывая распорядителям рассадить участников и провести повторный досмотр на предмет запрещенных записок.

Никто не смел перешептываться, однако удержаться от мимолетных взглядов на знакомых люди не могли. Никто толком не понимал, каких взглядов придерживается этот младший министр Внутреннего кабинета — его манера изъясняться казалась донельзя краткой, почти грубой.

Ниже Ин Ляня по обе стороны сидели Чжа Цзи и Цуй Линъянь. Насчет единых сердец и помыслов было громко сказано — в мыслях эта троица давно разошлась в разные стороны, а потому какое-то время никто не произносил ни звука, молча вглядываясь в ряды экзаменуемых и надсмотрщиков, рассыпавшихся под высоким помостом.

Наконец Чжа Цзи не выдержал и тихо бросил Ин Ляню:

— Будучи образцом для мириадов ученых мужей Поднебесной, как вы можете сидеть столь непрямо и небрежно? Если осанка крива, разве может быть прямым сердце? Старик намерен подать об этом доклад на имя Его Величества, дабы восстановить должный порядок!

Вообще-то Ин Лянь не пытался сидеть криво нарочно — он просто устроился не слишком ровно, откинувшись на спинку кресла.

Навесы от солнца соорудили наскоро, и невыносимый летний зноб осевшего тигра так и парил вокруг. Ему решительно не хотелось ввязываться в словесные баталии с этим задирой, поэтому, придерживая во рту кусочек женьшеня, он точно так же тихо ответил:

— Я нездоров, оставьте меня в покое.

Чжа Цзи:……

Видя, что Ин Лянь не собирается подхватывать его выпал, лишая возможности одерживать победу за победой, старик утешился лишь тем, что по правую руку от него, через Ин Ляня, сидел еще и Цуй Линъянь.

Они переглянулись. Цуй Линъянь как раз собирался отделаться отговоркой, что тоже чувствует себя неважно, но Чжа Цзи уже обрушил на него шквал упреков:

— Раз господин Цуй избран самим главой секретариата, он, без сомнения, должен с честью вынести столь тяжкое бремя. Почему же перед началом осенних экзаменов вы снова и снова пытались уклониться от обязанностей? Да и теперь, сидя здесь, вы выглядите точь-в-точь как Гуань Юй, состоящий на службе у Цао ЦАО, чье сердце все равно принадлежит роду Хань!

Цуй Линъянь мысленно проклял всю родословную Чжа Цзи до восемнадцатого колена.

Он ведь не глупец: всё, что связано с осенними экзаменами — палка о двух концах. Проведешь всё безупречно — еще куда ни шло, а оплошаешь — и тебя ждет отставка, конфискация имущества или плаха на площади. С какой стати ему было добровольно лезть в эту мутную воду?

Этот дурак Цуй Цзингань так и рвался сюда, да только главный секретарь Цуй не позволил.

— Старик непременно доложит об этом Его Величеству!

Цуй Линъянь с головной болью поморщился. Управу на этого старика найти было совершенно невозможно: на уговоры он не поддавался ни мягкие, ни жесткие. То, что действовало в исполнении Ин Ляня, отчасти работало, но у него самого не было такого капитала безрассудной вседозволенности, каковой обладал Ин Лянь.

Ему оставалось лишь с усмешкой пробормотать что-то невнятное, лишь бы этот старый пень наконец умолк.

— Подчиненный и помышлять не смел ни о чем подобном! Просто я впервые участвую в проведении осенних экзаменов, оттого на душе тревожно и мысли путаются, вот и отвлекся на мгновение.

— Если бы отвлекся лишь один господин Цуй, беда была бы невелика. Но если из-за вашей невнимательности среди кандидатов процветают махинации, а справедливость пойдет прахом — как вы тогда посмотрите в глаза ученым мужам, что годами проливали пот над книгами? Как ответите за доверие Его Величества вверху, перед лицом предков в прошлом и перед потомками в грядущем?!

Насладившись зрелищем вдоволь и прикрывшись чашкой чая, чтобы скрыть улыбку на губах, Ин Лянь тихо произнес:

— Успокойтесь оба, а если есть дела — пишите доклады по инстанции.

Цуй Линъянь всю жизнь отличался осторожностью: ему еще не доводилось вот так открыто бранить окружающих, равно как и выслушивать подобные упреки в собственный адрес. Охваченный гневом и досадой, он был готов забить этого старого пня кулаками до смерти.

Услышав, как неторопливо Ин Лянь пытается уладить спор, он, хоть и понимал недобрые намерения того, все же проникся к нему некоторой симпатией. Тотчас сложив руки перед грудью, он произнес:

— Тайфу совершенно прав, подчиненный покорно следует вашему повелению.

Глядя на их слаженный дуэт, Чжа Цзи почувствовал, как в его груди поднимается какое-то эпическое, почти трагическое чувство одиночества бойца, противостоящего всему миру. С гордым видом взмахнув рукавами, он истово выпрямился, словно одинокий лотос, чистый и непорочный, вознесшийся над грязью, в которой погрязли Ин и Цуй.

Солнце поднялось в зенит и пошло на убыль, один день сменялся другим, а первый тур всё еще не подходил к концу. В промежутках устроили перерыв на еду — давали лишь пресные лепешки на масле и соли.

Ради демонстрации единства верхов и низов, эту пищу в обязательном порядке ели все проверяющие лица, включая главных и второстепенных экзаменаторов.

Не говоря уж о масляных лепешках, даже если бы им подали тушеное на медленном огне драконье мясо с небес, у Ин Ляня сейчас всё равно не было аппетита. Заметив, что Чжа Цзи снова собирается обрушиться на него с критикой, Ин Лянь опередил его:

— Закройте рот.

Чжа Цзи, оставшийся без боя и не выпустивший накопившийся за день пар, чувствовал избыток слюны, которой некуда было деться. Лепешки шли у него на удивление легко, совсем не вызывая сухости во рту — куда лучше, чем у непривычного к грубой пище Цуй Линъяня.

В результате Цуй Линъянь вновь подвергся испепеляющему взгляду левого цензора и поспешно отвел глаза, делая вид, что ничего не замечает.

Глава 12. На сей раз это точно не притворство

После сдачи первого тура предстояло написать еще два. Между ними проходило несколько дней, в течение которых покидать Гунъюань категорически запрещалось — оставалось лишь коротать время в одиночестве запертым в крошечной келье, что походило на суровое затворничество.

В народе говорят, что сплетни и ссоры возникают там, где много женщин. На самом деле это не так.

Сплетни и распри водятся там, где собирается много ученых мужей. Впрочем, их перепалки сводились главным образом к ворчанию, взаимным насмешкам и словесным пикировкам — не то что в кругу воинов, где дело неизменно доходило до таких драк, что дух вон.

На осенних же экзаменах сдавали и гражданские, и военные дисциплины, а потому крупных бурь не случалось, зато мелкие штормы не утихали, сыплясь снежными хлопьями на стол Ин Ляня.

Ин Лянь вызвал Чжа Цзи и остальных троих, раздал каждому по пачке донесений от надзирателей и потребовал высказать свои соображения.

— Истина познается в спорах. Раз возникли разногласия, выкладывайте всё начистоту, а я рассужу их.

Уя, Сунь и Гао переглянулись: неужто он и впрямь возомнил себя судьей? Просто ему скучно без ссор, вот и мается от безделья.

— А вы? Тоже придерживаетесь такого мнения?

Гао Синью и Сунь Лин прекрасно понимали, что положение у них слишком незначительное, чтобы первыми подавать голос. К тому же им вовсе не улыбалось задирать нос перед Ин Лянем — человеком моложе их самих, который на равных противостоял главному секретарю Цуй. Как бы мило тот ни выглядел внешне, вести себя с ним следовало предельно осторожно.

Они молча сделали синхронный шаг назад, оставив Цуй Линъяня один на один с проблемой.

Цуй Линъянь:……

— По мнению подчиненного, подобные бесконечные препирательства мешают… боюсь, это… не совсем правильно.

Тщательно подбирая слова, он не стал возражать напрямую, дабы Чжа Цзи не решил, будто тот целенаправленно идет против него:

— Не лучше ли выбрать пару вопиющих случаев для показательного вмешательства, чтобы предостеречь остальных?

Ин Лянь ничего не ответил, лишь холодным взглядом скользнул по тем двоим, что стояли позади.

Гао Синью затаил дыхание, лихорадочно перебирая в голове варианты. У него был отец-министр, но поскольку сам он родился от наложницы, его никогда особо не жаловали. Иначе с чего бы ему только за пару лет до двадцатилетия проходить обряд гуаньли вместе с шестнадцатилетним Гао Люю? Разве не потому, что Гао Люю был законным сыном первой жены?

Поэтому его ответ должен был не только звучать убедительно, но и — что куда важнее — снискать расположение главного экзаменатора, ведь только так ему мог представиться шанс проявить себя на этих экзаменах.

— Подчиненный полагает, что споры среди кандидатов бывают разными. Если оставить их без внимания и расследования, дело можно замять как незначительное. Но выбрать кого-то одного в качестве назидания закону и объявить о наказании всенародно — тоже вполне разумный путь. Как поступить правильно — решать тайфу, поскольку наш опыт слишком мал. Мы всецело полагаемся на волю тайфу.

Столь искусная речь, призванная угодить каждому и одновременно возвысить Ин Ляня, звучала с отточенностью, вызывающей жалость — сразу было видно, что дома его приучали лавировать между всеми сторонами, выстраивая осторожное поведение так, чтобы никого не обидеть.

Однако у Сунь Лина не было времени жалеть его: поскольку остальные уже высказались, ему оставалось лишь повторять: верно, верно, верно, — что мгновенно превратило бы его в ни на что не годного пустышку.

К счастью, слово взял Чжа Цзи. Фыркнув носом, он бросил:

— У тебя-то опыта мало, но не приплетай сюда меня! Когда я в правление покойного императора бился головой о колонны, протестуя против указов, вас двоих еще и в планах не было!

Прекрасно, он оскорбил разом всех присутствующих. Сунь Лин облегченно выдохнул — теперь никто не обратит внимания на его скромную персону.

Все четверо единодушно опустили головы, но искоса продолжали следить за реакцией Ин Ляня.

Лицо Ин Ляня сегодня казалось еще бледнее прежнего, заставляя окружающих с неожиданным прозрением осознать, что его природная белизна объяснялась вовсе не изяществом — ему и впрямь нездоровилось.

Какое-то время стояла тишина. Слышался лишь тихий звук отвинчиваемой крышечки маленькой фарфоровой баночки — Ин Лянь достал оттуда таблетку и положил ее в рот.

Сунь Лин мысленно предположил, что это, должно быть, какое-то успокоительное средство, принимаемое во избежание преждевременной кончины от гнева цензора.

Впрочем, Ин Лянь вовсе не выглядел разгневанным, как он воображал. Его лик оставался неподвижным, как гладь воды, а слова произносились ровным, размеренным темпом.

— Раз уж цензор так часто прибегает к откровенным увещеваниям ценой собственной жизни, а голова его до сих пор цела и невредима, значит, железобетонная башка и впрямь приносит немалую пользу. Главный надзиратель Сунь —

— Подчиненный здесь.

http://bllate.org/book/40579/5153440

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь