Готовый перевод The Grand Tutor Must Die: Great Snow of Shanyin / Великий наставник должен умереть: Глава 4

— Неплохо, — Ин Лянь снова похлопал его по голове, словно у него был всего один способ поощрить ребенка. — Но не император не даёт разрешения, а та старая лиса Цуй Фуюй. Истинно говорят: чем человек старее, тем больше в нем врена́го беса. Дожив до таких лет, только и делает, что всем пакостит.

Ин Лянь не испытывал ни малейшего угрызения совести за то, что не уважает старших, не щадит младших и портит детей. Он с умилением произнес:

— Ты и сам до всего додумался, так что нашему государю тоже недолго осталось.

Вэнь Чжэн: «Эй, неужели я такой тупой?»

Прошло три дня с тех пор, как Ин Лянь в последний раз видел Вэнь Чжэна. И вовсе не потому, что он загибал пальцы и считал дни — просто, когда Вэнь Чжэн снова появился перед глазами, Ин Лянь вспомнил, что этот хвост действительно куда-то запропастился на какое-то время.

Он-то думал, что парень прячется от его проверок, ведь в первый раз тот трясся от напряжения, как больная чумой курица. Кто же знал, что он без сна и отдыха зубрил книги и упражнялся с мечом, работая на износ.

Если бы не головная боль от разгребания грязных делишек подчиненных и не решение прогуляться по саду, Ин Лянь так и не узнал бы, что этот ребенок в тишине сходит с ума.

Вэнь Чжэн находился в том возрасте, когда сильнее всего жаждешь признания, и уже готовился с жаром расписать свой учебный план, как вдруг легкое замечание Ин Ляня — «если не спать по ночам, не вырастешь» — окатило его ледяной водой. Мало того, что его пыл угас, так еще и стало неловко за свое положение, поэтому он прижал к груди меч, напустил на себя загадочный вид и умолк.

Если бы все чиновники при дворе были такими глупышками, как Вэнь Чжэн, думал Ин Лянь, ему не пришлось бы раскладывать этих людей по полочкам и категориям: с этой кучкой можно повозиться и разгрести их авгиевы конюшни; вон ту отправить на пару лет на периферию, авось по возвращении еще сгодятся; другую когорту пора безотлагательно разжаловать и отправить их дома под конфискацию; а последнюю — уничтожить без разговоров.

— Меч хорош?

Вэнь Чжэн кивнул, изо всех сил стараясь выглядеть холодным и отрешенным мастером клинка.

— Покажи парочку движений.

Вэнь Чжэн:……

Раздался резкий звук, когда меч выскользнул из ножен. Юноша в темно-синих одеждах с белым траурным цветком на рукаве был прост и чист, словно даосская монахиня, но в его меченой воле не было и следа милосердия. Каждое движение было выверенным и опасным, от рассекающих и взмахивающих ударов свистел ветер, а под косым выпадом брызгами разлетелась дождевая вода, застоявшаяся на опавших листьях, и вокруг снова словно зашумел ливень. Свет небесный отразился на ослепительно-белом лезвие, где были выгравированы два мелких иероглифа: Сихун. В этом и впрямь таился особый смысл.

Впрочем, Ин Лянь просто глазел на представление. Отец и старший брат чаще орудовали длинными мечами хэнто и копьями, и хотя он насмотрелся на них достаточно, чтобы более-менее разбираться, в фехтовании он оставался абсолютным дилетантом. Ему лишь показалось, что Вэнь Чжэн крутится волчком, словно бабочка, весьма ладно и умело.

К счастью, Вэнь Чжэн не обладал способностью читать мысли и не знал, что скрывается за этой похвалой. Он с довольным видом спрятал меч в ножны и спросил Ин Ляня:

— Дождь последние два дня не идет, господин, ваш кашель стал лучше?

Он думал, что должно стать лучше, ведь по ночам до него больше не доносились издалека звуки приступов.

Ин Лянь, разумеется, кивнул, а затем перевел разговор:

— В те дни я был занят и не успел спросить: почему ты не захотел пойти с Лин Юй?

В тот день Лин Юй не стала дожидаться и сама протянула Вэнь Чжэну оливковую ветвь, но прежде чем она успела произнести вторую фразу, кто-то взял да и обрезал эту ветвь пополам, швырнув обрубки прочь. Лин Юй так разъярилась, что среди ночи собрала узлы и уехала из столицы.

Почему не захотел? Признаться в этом — значит сильно задеть хрупкое юношеское самолюбие. Вэнь Чжэн опустил голову и принялся ковырять носком сапога грязь на кирпичном полу, раздумывая, с чего начать.

— Будь то отпрыски императорского рода или бродяги-торговцы, способности у всех разные, но всегда наступает предел силам. Поэтому в мире цзянху так много мест, где торгуют вестями и за чужие деньги выполняют чужие поручения. Пинмо — одно из таких мест, гремящее на весь Центральный Китай, а ее владелица — это и есть Лин Юй.

Вэнь Чжэн резко поднял голову.

Теперь-то он все понял: все, кто находился рядом с Ин Лянем, походили на насильно вытянутые из земли ростки, но при этом все как один бурно росли и были на редкость молодыми талантами — кроме него самого. Кто бы мог подумать, что эта жизнерадостная молодая девица на самом деле — главарь шпионской сети.

— Пошел бы с ней, научился собирать, обрабатывать и передавать информацию, а заодно тому, как сбивать цену и торговаться — это тоже было бы полезно.

— А Лин Юй... сестрица, когда она вернется? — уныло спросил Вэнь Чжэн.

— Спешить некуда, ты не сможешь осилить столько всего сразу. Попозже, когда подрастешь, отправишься с ней странствовать на пару лет, посмотришь мир.

— Господин, неужели я настолько никчемен?..

Ин Лянь был младшим в семье и дома всегда окружен всеобщим баловством. Сейчас ему едва исполнилось двадцать один или двадцать два года — откуда ему знать, как обращаться с детьми? К тому же, даже если бы существовало готовое руководство, у него просто не было на это лишнего времени. Мысленно сравнив всех детей, каких ему доводилось встречать, он изрек:

— Получше моих племянников. Те в твоем возрасте все еще устраивали собачьи бои да гоняли сверчков.

Вэнь Чжэн, может, свинины вдоволь и не ел, но бегущих свиней видывал и прекрасно понимал, что подобные типы — круглые мажоры, которые и в зрелые годы ничем не отличаются от себя нынешних. И то, что его сравнивали именно с ними, совсем не радовало Вэнь Чжэна.

В его мечтах Ин Лянь должен был сопоставлять его с кем-то по-настоящему успешным. А докуменно именно — насколько успешным, он и сам смутно представлял.

Учитель говорил, что главная цель в жизни любого книжника — прославить свое имя на века, это считается худшим исходом; применять знания на практике — средним; а принести пользу народу и преобразить самую Поднебесную — наивысшим. Но всё это казалось ему бесконечно далеким. Сможет ли он, даже трудясь день и ночь, добиться хоть чего-то стоящего в этом преисполненном знати и власти стольном граде?

Сейчас, стоило ему покинуть Резиденцию Ин, он оставался лишь деревенским пареньком без отца и матери, способным заучить пару трактатов да крутануть несколько приемов с мечом — не более того.

Ин Лянь постоял на ветру в маленьком садике, почувствовал себя лучше и уже собирался идти обратно, как его неожиданно схватили за рукав.

— Прошу господина обучить меня!

— Какой учитель тебе не по душе? Я заменю его, стоит лишь сказать. Через пару дней я снова отправлюсь на утренние доклады ко двору и уже не буду так свободен, как сейчас.

Человек, который вставал в час тигра и засиживался над официальными бумагами до часа свиньи, называл подобную жизнь свободной. Вэнь Чжэн вдруг отчетливо понял, что того, что он делает, пока еще катастрофически мало.

— Учитель объясняет все очень подробно, но Вэнь Чжэн хотел бы после занятий, как и прежде, оставаться подле господина, растирать тушь, подавать кисть и постигать искусство государственного управления.

Этот мальчишка за полмесяца успевал выдать по восемьсот разных идей. Впрочем, Ин Лянь был не против и разрешил ему следовать за ним, раз уж занятий на сегодня больше нет.

Вернувшись в кабинет Ин Ляня, Вэнь Чжэн обнаружил, что всё на своих местах — те же книги да свитки, — но добавилась коробочка с пестрыми круглыми пластинками. Судя по всему, их изготовили по тем самым чертежам, что Ин Лянь рисовал ранее.

В лучах солнца узор на пластинках казался тончайшим. Похоже, их вырезали из кости какого-то зверя и покрасили в восемь разных оттенков: ярко-красный киноварный, теплый осенне-желтый, абрикосово-желтый, зелень незрелой сливы, синий цвет головы Будды, аквамариновый небесной воды, бледно-лиловый и нежный цвет меда. Была там и одна неокрашенная пластинка — природная белизна слоновой кости.

— Они разделены на девять категорий по степени важности и срочности, так дела идут куда упорядоченнее. Разбери-ка бумаги на столе.

Вэнь Чжэн был тронут тем, что Ин Лянь не выказывал к нему ни капли недоверия, но в то же время его бросало в пот — в государственных делах он не смыслил ровным счетом ничего. Он даже не знал, как правильно величать главного евнуха, навещавшего их на днях, из-за чего обращался к нему вообще без титулов. Как же ему теперь разложить эти дюжину стопок по степени важности?

Ин Лянь понаблюдал, как тот в панике перекладывает бумажки, кое-как сообразив отправить бумаги, касающиеся императора, в категорию киноварных, в то время как все остальные выглядели просто ужасающе. Тогда он велел ему остановиться и начал рассказывать о текущем раскладе сил.

— В нашей династии чиновников набирают через императорские экзамены и по праву наследственной привилегии. Но последних крайне мало — этот путь открыт лишь для Трех князей, полководцев с выдающимися военными заслугами и потомков рода Ча.

— Род Ча?

Лицо Ин Ляня слегка изменилось:

— Род Ча — это потомственные блюстители нравов и обличители. Из поколения в поколение они служили цензорами и советниками. Каждые два поколения кто-нибудь из них непременно шел на плацу до конца и разбивал голову насмерть прямо в тронном зале, а уж сколько их было со спущенными штанами вытащено во дворе для порки палками — и вовсе не счесть. Покойный император даровал им особую милость, позволив роду Ча пользоваться отцовскими заслугами. И одна из нынешних звезд бедствий этого рода, если подсчитать, вот-вот прибудет ко двору.

Разве такое вообще возможно? Вэнь Чжэн слушал в полном изумлении, уловив на привычно бесстрашном лице Ин Ляня тень откровенного нежелания связываться с ними.

— Господин… вам доводилось терпеть от них убытки?

— В мире полно способов усмирять людей: на таких юнцов, как вы, только-только выходящих в свет и полных идеалов, можно повлиять праведным учением; те, кто постарше и уже заматерел в чиновничьих кругах, связаны по рукам и ногам законами; ну а для распоясавшихся отбросов, плюнувших на всякий стыд и закон, остается лишь одно — держать их под надзором людей, — Ин Лянь потер виски, вспомнив что-то не слишком приятное. — Но сумасшедшую собаку, которая не боится ни разжалования, ни смерти и готова лаять на кого угодно, не удержишь никакой веревкой. Ни у кого не получится не укусить себя за локти после столкновения с их языками. Стоит тебе попытаться заставить их заплатить за содеянное, как они сочтут это за высшую честь.

Вэнь Чжэн:……

Совсем больные, что ли?

— Впрочем, раз эти цензоры критикуют абсолютно всех подряд, это равносильно тому, что они не критикуют никого, так что по большей части бояться их нечего. Если отбросить эту надзорную братию, во Внутреннем кабинете остаемся только мы вдвоем с Цуй Фуюем. Этот старый хрыч вечно портит мне кровь, но он выше меня по рангу на одну ступень, его влияние при дворе огромно, а ведомства чинов, налогов, военных дел и работ — все под его началом. Иногда обойти его просто невозможно.

— Что же делать? — Вэнь Чжэн, вмиг впитавший такой объем информации и узнавший, что Ин Лянь, будучи вторым секретарем и стоя выше десятков тысяч людей, все же связан по рукам и ногам множеством пут, искренне забеспокоился за него.

— Действовать исподтишка, отвлекать внимание ложными манёврами, ходить окольными путями, — Ин Лянь вовсе не считал свое положение бедственным и выглядел весьма оптимистично. — Старику уже перевалило за шестьдесят. Если я еще пару раз поболею, неужто я его не переживу?

Вэнь Чжэн все понял. В мире Ин Ляня те, кто младше его — мелкота, а те, кто старше — старикашки. Короче говоря, хороших людей среди них не наблюдалось.

Стоило Ин Ляню затвориться в усадьбе и не казать носу снаружи, как все дела он принялся вершить втайне, внешне сохраняя абсолютное молчание и притворяясь тяжело и послушно больным.

Его затворничество кому-то приносило радость, а кого-то тревожило. Поползли слухи, будто он намеренно притворился больным, чтобы переждать бурю, а император просто подыграл ему и посадил на голодный пай, и теперь Ин Ляню самому совестно возвращаться назад, да гордость не позволяет.

Сплетен о нем ходило столько, что язык не повернется пересказать. Доносчики, очевидно, давно привыкли к подобному и не придавали слухам особого значения, просто аккуратно записав всё на один лист бумаги. Ничего по-настоящему сенсационного там не было, так что Ин Лянь изучил записку без особого энтузиазма и небрежно сунул ее Вэнь Чжэну.

Но эти праздные пересуды задели за живое тайные страхи самого Вэнь Чжэна.

До сей поры он и помыслить не мог, что кто-то посмеет пойти против самого императора — пусть нынешнему государю всего четырнадцать и сыном неба звать его пока рановато, пусть в действительности противостояние шло с главой кабинета министров. Но что, если император и впрямь проигнорирует его господина? Разве это не катастрофа, учитывая, что столько дней от двора не поступает ни единой вести?

Стоило ему задать этот вопрос, как Ин Лянь рассмеялся.

— У этого старикашки три внучки, и с пеленок их растили по меркам императрицы. Если я не вернусь, кто помешает ему провернуть это сватовство?

— А вдруг… вдруг Его Величество и впрямь захочет взять в жены девицу из клана Цуй?..

— Стал бы он добровольно терпеть над собой контроль клана Цуй? К тому же, разве тебе самому понравилась бы жена, которая сует нос во все твои дела с утра до ночи? — с улыбкой удивился Ин Лянь.

Вэнь Чжэн и впрямь не допускал мысли, что маленький император может воспылать симпатией к девице из семьи Цуй, ведь все три внучки клана Цуй были воспитаны на общие средства всего рода — каждый их шаг и жест выверен по линейке, они в совершенстве владели поэзией и стратегическими трактатами, и стоило им взять в руки ритуальную дощечку для докладов, как перед вами представал сам Цуй Фуюй.

http://bllate.org/book/40579/5153435

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь