Хочу нос, как половой член.
Исходя из медицинской карты, которую заполнил пациент, его звали Чэн Цзыхуа, ему было двадцать восемь лет, и он работал фоторепортёром. Се Лобинь, сидевший за письменным столом, поднял взгляд и внимательно окинул мужчину пристальным взором. У того было поистине прекрасное лицо — за исключением носа, который представлял собой сущую катастрофу. Мужчина проникся к нему глубоким сочувствием.
Ты имеешь в виду во время секса или в обычное время? — с усмешкой спросил Се Лобинь.
В ответ посетитель резко вскочил. Казалось, он ни капли не находил свои слова неуместными и вовсе не чувствовал смущения: он расстегнул ширинку на брюках, и наружу вывалилось нечто поистине исполинское. Его мужской орган и впрямь оказался огромным и невероятно красивым. Когда он не был возбужден плотскими желаниями, то походил на гладкоствольное ружье, и нетрудно было представить, каким устрашающим орудием он станет, стоим ему только встать.
Настоящей, несокрушимой пушкой.
Сколько пластических операций на носе ты уже перенес? — спокойно улыбнувшись, Се Лобинь глазами показал пациенту, чтобы тот поскорее застегнул штаны.
Чэн Цзыхуа снова опустился на стул, закатил глаза, припоминая прошлое, и с унынием произвел подсчет: Восемь раз, а может, и больше.
Он использовал самые разные материалы для ринопластики в надежде добиться идеального результата, но ни разу его нос не стал таким же прямым, мощным и выдающимся, как его собственный стоячий половой орган. Мужчина с безжизненным взглядом и обезображенным лицом сыпал подробностями своих прошлых операций, словно высыпал горох из дырявого мешка, обращаясь к врачу как к последней надежде утопающего.
Он был наслышан о том, что пальцы этого доктора обладают поистине чудодейственной силой, способной превратить убожество в совершенство — об этом уже ходила слава по всей округе.
Откуда у тебя вообще возникли такие мысли? — мужчина протянул молодому красивому пластическому хирургу свои старые фотографии.
Се Лобинь взял снимки и вгляделся в них. На фото мужчина выглядел превосходно: высокие дуги бровей, глубокие глазницы, пухлые губы, четкие и мужественные линии скул и челюсти. Единственным изъяном был слегка приплюснутый нос, но он ничуть не портил его привлекательности.
Раньше ты выглядел не так уж плохо.
Чэн Цзыхуа пояснил: всё потому, что он влюбился в самого красивого мужчину на свете.
Именно так — не просто красивого, а именно в мужчину. Стоило ему заговорить об этом человеке, как его глаза вспыхивали диким блеском, а губы невольно начинали подрагивать, издавая звуки, напоминающие шуршание трости духового инструмента.
Непостоянный, взбалмошный и капризный, он мог среди бела дня внезапно разразиться смехом или закричать. Но при этом он был до безумия красив — так завораживающе прекрасен, что отпустить его казалось выше человеческих сил. Они провели вместе немало счастливых дней, утопая в плотских утехах без сна и отдыха, почти не вылезая из постели. Однако в конце концов тот мужчина безжалостно отвернулся от него и бросил на прощанье: Если у тебя будет нос точь-в-точь как твой детородный орган, мы начнем все сначала.
В первый раз он вставил в переносицу самый обычный силикон, но результат не принес ему удовлетворения — искусственность бросалась в глаза с первого взгляда. Тогда он тут же отправился в больницу с требованием всё переделать: на сей раз у него взяли хрящи из уха и ребра, соорудив нос с очень резкими, суровыми очертаниями, напоминавший античные греческие статуи из музея. Рассказывая об этом, мужчина горделиво выпятил грудь, и это выражение лица смотрелось особенно жутко на фоне его изуродованного лица с нехваткой половины носа. Когда он, переполненный надеждой, отправился вернуть утраченную любовь, тот человек лишь презрительно скользнул по нему взглядом и бросил: Всё еще не то. Я же говорил: он должен быть один в один как твой член.
Ничего не поделаешь, мужчине пришлось снова лечь под нож. После того как из тканей извлекли уже приросшие кости, основание его носа было стерто до основания. И после этого никакие дорогие материалы уже не могли вернуть прежний эффект, становилось только хуже и хуже.
Силикон, экспандеры, ушной хрящ, ребра, инъекции собственного жира, наноматериалы и даже твердая слоновая кость, на которую не осмелится ни один обычный человек — имплантаты вставляли и вынимали снова и снова. Бесконечные травмы тканей привели к тому, что кончик его носа вздернулся кверху свиным пятачком, нос полностью лишился поддержки костей и отливал жутковатой медянкой. Теперь он напоминал горбуна из Нотр-Дама, от которого исходил едва уловимый, отталкивающий дух гниения.
Чэн Цзыхуа? — Хао Тоу толкнул дверь кабинета и, заметив поникшего, с убитым видом сидящего перед Се Лобинем мужчину, изумленно выдохнул: — Как ты здесь оказался?
Хао Тоу, а ты почему тут?! — мужчина тоже заметил вошедшего парня и вскричал с не меньшим удивлением: — Разве ты не презираешь подобную пластику?!
Верно, я по-прежнему ее презираю, — Хао Тоу капризно изогнул губы, а его чистые глаза засияли мягким, горделивым светом. — Я здесь не как пациент...
Вот как, — с привычной уверенностью заключил тот, — ты ассистент доктора Се.
Я не ассистент, я наполовину хозяин этой больницы! — выпалил Хао Тоу. — Я его возлюбленный!
Кому вообще в голову придет предъявлять столь бесстыдные требования? — Се Лобинь легко кашлянул, прерывая радость и шумное воссоединение любовника со старым знакомым, а в его глубоких глазах читалось крайнее недоумение. — Требовать, чтобы у тебя был... кхм, нос как пенис — только при этом условии он соизволит вернуться?
А кроме него, некому, — Чэн Цзыхуа перевел на старого друга исполненный глубочайшего отчаяния взгляд, и юноша тут же всё понял.
Кроме него, и правда некому.
Этот мужчина, в котором странным образом сплелись черты ангела и демона — Инь Чжичунь.
Оба они познакомились с Чэн Цзыхуа в одно и то же время. Будучи фотографом, этот мужчина часто снимал рекламные фото для внезапно взлетевшей на вершины чартов молодежной группы из четырех человек. Именно тогда его привлекли хрупкая чистота и наивность Хао Тоу, в то время как красота Инь Чжичуня, с которой никто в мире не мог сравниться, повергла его в полное безумие. Каким бы ни был ракурс или задумка фотографа, он превосходил их все — он мог казаться туманным, едва забрезжившим рассветом перед началом дня или же пожирающей всё на свете тьмой после закатного часа.
После распада той группы карьера почти всех ее участников покатилась по наклонной, и они быстро канули в лету. Исключением стал лишь Инь Чжичунь.
Законченный моральный урод и распутник с ликом непорочного юноши и душой, усеянной кинжалами и гноящимися язвами. Разумеется, он и не думал притворяться перед публикой лучезарным кумиром. Густая черная подводка, макияж смоки-айс, с десяток сережек, пронзивших мягкие хрящи ушей, и контактные линзы с едва заметным золотистым отливом на зрачках. Та самая жутковатая песенка с тревожными словами, которую Хао Тоу учил петь детей в родном городе Се Лобиня, была написана именно им. Наряд и манеры этого мужчины источали дух отъявленного бунтарства и диковинного эпатажа, шедшего вразрез с любыми устоями, но именно это сводило с ума толпы юношей и девушек, слепо шедших по его следам.
Даже Се Лобинь, всегда гордившийся своей привлекательностью, был вынужден признать поражение перед этим человеком. Когда-то Инь Чжичунь сам пришел к нему за пластической операцией, но именитый доктор, внимательно изучив его лицо, в конце концов отказался его оперировать. За всю свою врачебную практику он следовал лишь одному незыблемому правилу: его творения должны становиться лишь прекраснее, но он не смеет уродовать их красоту. А для лица, которое уже достигло абсолютного совершенства, любое искусственное вмешательство — будь то добавление или убавление чего-либо — станет лишь святотатством и разрушением.
Стоило Чэн Цзыхуа произнести имя Инь Чжичуня, как сердце Хао Тоу, уловившего обрывки разговора из-за двери, пронзила острая, саднящая боль. Эти три слога были для него давнишним, вроде бы затянувшимся шрамом, но стоило кому-то коснуться его, как рана тут же вновь распахивалась, источая кровь.
Я советую тебе забыть об этом безумном уговоре, — произнес Се Лобинь. — Ты должен молиться небесам и благодарить судьбу уже за то, что твой нос удастся привести в божеский вид — от него практически ничего не осталось.
Я готов... Я готов отдать всё имущество. Я знаю, что вы эксперт в своем деле, только вы...
Иногда даже самые большие деньги не способны исправить неудачную пластическую операцию, — Се Лобинь слегка развел руками. — Вспомни Майкла Джексона.
Мужчина закрыл лицо руками и заплакал.
Хао Тоу сидел рядом, то и дело бросая на него жалостливые взгляды. И когда Се Лобинь, уступая просьбам возлюбленного, уже собирался произнести: Я постараюсь сделать всё возможное — пациент проявил излишнюю наглость и добавил: Но я не позволю тебе прикасаться к нему. Больше того, я требую, чтобы ты заставил его выбросить эту дурь из головы.
Се Лобинь повернулся к любимому, одарил его мягкой улыбкой, а про себя выругался: Черт побери!
Его мать Розмари, как он и предполагал, сошла с ума. Он упрятал ее в психиатрическую лечебницу, и с тех пор от нее не поступало ни единого звонка с угрозами. А мания его возлюбленного, связанная с туалетами, прошла сама собой — всё это были перемены, о которых оставалось лишь истово молиться. Руководствуясь чувством благодарности тем, кто помог ему измениться, он решил навестить главного виновника этой носовой катастрофы.
Привет, доктор Се.
Узнав о цели визита обоих гостей, Инь Чжичунь откинулся назад в весьма вычурной позе и громко рассмеялся. С точки зрения Се Лобиня и Хао Тоу, были видны практически все его зубы — ослепительно-белые, сверкающие, точно два ряда кристаллов. Затем он поднялся, направился к невысокому юноше, склонил голову ближе к его лицу и прошептал прямо на ухо: Малыш, не хочешь ли вернуться ко мне?
Для тебя это было бы проще простого, ведь твой собственный орган недостаточно велик! — раздался раскатистый смех красивой женщины в черной кожаной кучке. Вокруг сидели молодые люди и девушки в готических нарядах, издавая вразнобой жуткие, причудливые смешки, от которых казалось, будто ядовитые испарения одно за другим пожирают небо.
От этого мягкого, колдовского голоса Хао Тоу полностью потерял контроль над собой — его пробил крупный озноб, а щеки залил румянец, доходивший до самых корней волос. Потеряв лицо, Хао Тоу повернулся и с виноватым видом взглянул на Се Лобиня. На губах доктора по-прежнему играла легкая улыбка, выражение его лица не изменилось ни на йоту, но он знал: этот мужчина сейчас чертовски зол.
Визит не принес никаких плодов. Человека невероятной красоты даже нельзя было назвать хладнокровным — он походил на бездушную куклу, напрочь лишенную человечности и чувств. После того как их буквально «выпроводили» за порог, оба молча, не глядя друг на друга, вернулись домой.
Робин, выслушай меня... — первым переступив порог и даже не обернувшись, проговорил Хао Тоу.
Се Лобинь внезапно схватил с полки вазу и резко швырнул ее прямо в парня. К счастью, тот вовремя увернулся, и ваза со звоном разлетелась на осколки о пол.
Вот так. Мне сразу полегчало, — Се Лобинь легко выдохнул, а затем мягко улыбнулся своему всё еще дрожащему от испуга возлюбленному. — А теперь мы можем продолжить разговор об этом Инь Чжичуне. Он был твоим прошлым парнем?
Нет, не был. Для него я... в лучшем случае был постельным партнером. — Обдумав про себя это определение, Хао Тоу постарался скрыть свою затаенную обиду и произнес, обращаясь к нынешнему избраннику: — У него есть парень.
И?
Он умер.
http://bllate.org/book/40419/5131032
Сказали спасибо 0 читателей