Готовый перевод Sadistic Tendencies / Холодный скальпель: Игры с судьбой: Глава 15

Хань Лян скрестил руки на груди и прищурился, разглядывая разворачивающуюся перед ним сцену. Он чувствовал, что происходит что-то необычное — иначе с чего бы воцариться гробовой тишине в тот самый момент, когда этот фаворит умостился на коленях у Лу Диньюаня, хотя еще минуту назад гам стоял такой, что едва крышу не сносило.

Точно так же прищурился и Лу Диньюань. Он никак не ожидал, что даже спустя столько лет найдется кто-то настолько безумный, чтобы полезть к нему на глаза.

— Как тебя зовут? — голос Лу Диньюаня прозвучал равнодушно, в нем не угадывалось ни радости, ни гнева.

— Твоя служанка Чуньсян, — раздался нежный, соблазнительный голосок, в котором дыхание смешивалось с ароматом орхидей, а одна рука тем временем то и дело легко и игриво гладила Лу Диньюаня по груди.

— Вот как, — Лу Диньюань отставил чашу с вином. — Значит, Чуньсян... — говоря это, он одной рукой обнял тонкую, едва ли в обхват, изящную талию Чуньсян, отчего та издала сладостный стон и чуть ли не целиком вжалась в его объятия. — Раз тебе так хочется себя показать... — Лу Диньюань поднял взгляд и как раз вовремя заметил выражение лица Хань Ляна, который явно предвкушал хорошее зрелище, а в уголках его губ застыла едва заметная, неопределенная улыбка. В этот момент Лу Диньюаня неожиданно охватила злость. — Так покажи это всем нам!

С этими словами он попросту швырнул юношу в объятия Хань Ляна, сидевшего в нескольких чжанах от них.

Хань Лян на мгновение остолбенел, глядя на человека, которого Лу Диньюань в одно движение закинул к нему на коленки. Он понимал, что творится что-то неладное, но никак не ожидал, что это коснется его самого.

— Представление? — невольно пробормотал он.

— Именно так, развлеките же всех собравшихся! — на губах Лу Диньюаня заиграла зловещая улыбка, он подался вперед, явно выжидая, что будет дальше.

Стоило Лу Диньюаню произнести эти слова, как по залу вновь прокатился шепоток, только на этот раз голоса звучали гораздо тише, и из-за шуршания было совершенно невозможно разобрать, о чем судачат гости.

— ... — Хань Лян ответил Лу Диньюаню разнузданной, дерзкой улыбкой и не произнес ни слова. Одним резким движением рук он потянул в разные стороны, и послышался резкий треск — одежда Чуньсян, сидевшая по фигуре, легкая и донельзя соблазнительная, вмиг превратилась в две лохмотья, соскользнув с его хрупких плеч. Под испуганный вскрик Чуньсян его нежная, утонченная плоть, белая словно миндальный орех, обнажилась перед глазами изумленной толпы, оставшись лишь в одних тонких штанах.

В зале вновь воцарилась мертвая тишина.

Раздался тихий звон, а следом — еще один резкий звук рвущейся ткани: Чуньсян резко развернули спиной, и на нем не осталось даже последних тонких штанов.

— Нет... — послышался задавленный всхлип. Чуньсян закрыл пах обеими руками и низко опустил голову, его тело крупно дрожало, и от прежней соблазнительности и кокетства не осталось и следа.

Хань Лян притянул Чуньсян за талию, прижимая к себе.

— С чего это вдруг нет? — он приподнял лицо юноши за подбородок, заставляя повернуться к гостям. — Все ведь еще ждут нашего выступления!

При этом его взгляд в упор уставился на Лу Диньюаня.

Улыбка исчезла с лица Лу Диньюаня, но он ничего не ответил и не изменил позы, продолжая неподвижно смотреть на них.

На этот раз Хань Лян улыбнулся по-настоящему, с видом крайнего удовольствия.

— Начнем же! — бросил он, и рука, державшая подбородок Чуньсян, скользнула к его груди, грубо сжимая и сминая кожу, а губы и язык впились в ушную раковину юноши, покусывая ее.

— Нет... — на этот раз Чуньсян заплакал по-настоящему. Унижение, страх и боль вмиг покрыли слезами его прелестное личико.

Честно говоря, Чуньсян был совершенно не виноват. Во Дворце Гуанхань он находился всего около трех месяцев, а потому знал лишь внешнюю сторону здешних порядков, понятия не имея о внутренней «кухне». Если говорить о пирах, то обычно дворец устраивал их всего дважды в год: один раз на Новый год, а второй — в день рождения главного дворецкого Лу. Поскольку день рождения Лу Диньюаня приходился на конец года, оба эти события следовали довольно близко друг к другу, с промежутком всего в два-три месяца. С момента проведения новогоднего застолья не прошло и полгода, до дня рождения Лу Диньюаня было еще далеко, а поскольку Чуньсян обычно кичился своей привлекательностью и отличался капризным нравом, никто из окружающих не удосужился предупредить его о простой истине: с Лу Диньюанем шутки плохи.

Те, кто прожил во дворце уже немало лет, прекрасно знали, что за исключением юношеских лет, когда вокруг него вилось немало девиц, в последние годы Лу Диньюань становился всё более равнодушен к плотским утехам. А поскольку любое застолье неизменно требовало каких-нибудь танцев и песен для развлечения гостей, и при этом Лу Диньюань на дух не выносил посторонних людей, забредающих во дворец, эта обязанность почти всегда ложилась на плечи многочисленных фаворитов. Первыми под удар обычно попадали те, кто пытался заигрывать с Лу Диньюанем: в наказание он неизменно приказывал им развлекать собравшихся посреди залы. Правда, чтобы кого-то швырнули туда силой, как в этот раз — такое случалось впервые. Сама по себе затея не представляла ничего особенного: все они были выходцами из веселых домов, будь то актеры или певицы, так кто из них не умел напеть пару мотивчиков или станцевать соблазнительный танец? Беда заключалась лишь в том, что на этот раз в роли фаворита оказался Хань Лян, душа-попаданец!

В понимании Хань Ляна выпить в чьей-то компании, попеть песенки, позволить кому-то потискать себя за талию или шлепнуть по заднице — всё это даже до банального эскорта не дотягивало! В его представлении шлюхи — они и есть для того, чтобы с ними спать, вне зависимости от пола! Поэтому, когда Лу Диньюань бросил фразу насчет «развлечь гостей», его мозг автоматически перевел это как «поразвлечься постельным образом» и приравнял к простому требованию: «займитесь этим у всех на виду».

Сам Хань Лян не видел в этом абсолютно ничего зазорного — в конце концов, чего он только не повидал в современном обществе! К тому же, отдуваться за двоих предстояло не ему одному, а раз уж всё равно просили показать представление для публики, он совершенно не возражал.

Вся проблема заключалась в том, что, хотя сам Хань Лян был совсем не против, уровень восприятия собравшихся в зале оказался куда ниже. Стоит отметить, что на прошлых подобных представлениях даже обнаженное плечо могло заставить мужчин в зале свистеть от восторга, а стриптиз, доходивший до нагрудников и нижнего белья, уже считался пределом дозволенного. Что же до того, чтобы вот так сходу предстать полностью голыми — об этом никто даже не слыхал. Именно поэтому в следующее же мгновение воцарилась абсолютная тишина, и гости лишь тупо пялись на разворачивающееся на их глазах зрелище. В итоге в зале отчетливо звучали лишь жалобный плач Чуньсян да позвякивание бубенцов на его щиколотках, то замиравшее, то возобновлявшееся вновь.

— Ох... к чему же так заливаться слезами? — усмехнулся Хань Лян. — Так ведь можно испортить всем настроение. Если продолжишь реветь, мне придется тебя наказать!

Говоря это, он отпустил раскрасневшуюся, покрытую следами от зубов мочку уха и перенес свои губы и зубы на шею и плечи юноши.

Ошеломленный и заплаканный Чуньсян сквозь пелену слез в глазах даже не разобрал, что именно говорит Хань Лян. Он лишь прикрывал пах руками и непрерывно дрожал всем телом: даже выходец из борделя, он никогда не видел ничего подобного, не говоря уже о том, чтобы становиться объектом публичных утех.

— Какой же ты непослушный, — легко усмехнулся Хань Лян.

Его крупная ладонь, прежде обнимавшая талию Чуньсян, скользнула к пояснице и надавила. Послушная усилию его рук изящная талия юноши прогнулась, а ягодицы призывно взметнулись вверх.

— Плётсь! — последовал шлевок, от звука которого гости вздрогнули от неожиданности.

На белой коже ягодиц Чуньсян проступил четкий, ярко-красный отпечаток ладони.

— Не надо... — от боли в ягодицах Чуньсян заплакал еще горько.

Однако Хань Лян вовсе не собирался останавливаться из-за его слез и криков — напротив, его смех стал только веселее.

— Шлёп... шлёп... — последовали еще два удара.

Пальцы, ласкавшие покрасневшие соски на груди Чуньсян, взметнулись вверх и прямо вошли ему в рот, заставляя язык беспокойно шевелиться внутри. И это делалось вовсе не ради подготовки смазки — в тот же самый момент рука Хань Ляна, шлепавшая по ягодицам, уже ввела два пальца, с силой вдавливая их в его сухое, несмазанное лоно.

http://bllate.org/book/40159/5095495