Тщательно пролив всё водой, она продолжила сажать новые семена.
Она посадила примерно три рядка китайской капусты, три рядка картофеля и три рядка фаньши.
Среди них у картофеля был самый короткий период созревания — он поспевал от силы за два месяца, капусте требовалось больше двух месяцев, а у фаньши цикл был самым долгим, около четырёх месяцев.
Однако А Я, зачерпнув горсть чёрной земли из двора Цзян Сюнь и потерев её между подушечками пальцев, почему-то чувствовала, что эта почва необычайно плодородна.
Должно быть, пройдёт совсем немного времени, и эти культуры начнут созревать одна за другой.
Но откуда взялась эта плодородная земля?
Уж не умудрилась ли та снова тайком от неё накупить всякой всячины?
А Я вздохнула и замерла, уставившись глазами на чёрную почву. Похоже, ей действительно не помешал бы кто-то, кто взял бы на себя ведение домашнего хозяйства~
Вскоре Цзян Сюнь вернулась с купленной тканью.
Ничего не говоря, она зажала отрез под правой рукой и, боком семеня ножки, как краб, уткнувшись ногами в землю, быстро семенила к бамбуковому каркасу.
Если бы А Я её не заметила, она бы, пожалуй, сначала натянула занавеску и только потом позвала А Я.
— Вернулась? Всё купила?
А Я немного удивилась: почему это Цзян Сюнь вернулась и даже не поздоровалась с ней?
Она повернулась лицом к Цзян Сюнь и вытянула шею, пытаясь разглядеть её выражение лица.
Услышав вопрос, Цзян Сюнь оцепенела. Она не смела поднять на неё взгляд, лишь боком украдкой постаралась получше прикрыть ткань.
Она отделалась отговоркой:
— Угу, всё купила. Сейчас же всё обустрою, вечером будет чем загородиться, когда пойду мыться.
— Давай продолжай сажать овощи, ха-ха, посади побольше фаньши, я их так люблю.
Фаньши — это помидоры.
Цзян Сюнь и впрямь до безумия любила их есть: ей казалось, что у тепличных помидоров нет никакого томатного вкуса, совсем другое дело — выращенные своими руками.
Но А Я всё равно чувствовала, что с той что-то не так.
Её взгляд постепенно становился всё более подозрительным. Снова приглядевшись к лицу Цзян Сюнь, она наконец перевела глаза на то, что та прижимала к себе.
— Подожди-ка. — А Я остановила Цзян Сюнь, которая уже собиралась отвернуться и начать вешать занавеску, и мягким голосом произнесла: — Можно мне взглянуть на ткань? Я ещё никогда не видела материала с таким красивым узором, сестричка Цзян~
Цзян Сюнь:!
— Ты чего...
Цзян Сюнь удивленно подняла глаза на А Я, но не успела она договорить, как поняла, что полностью разоблачена.
А Я же, глядя на то, как у собеседницы в глазах черным по белому было написано, что небеса рухнули, окончательно убедилась, что та снова зря потратила деньги.
— Сестричка Цзян~
Голос А Я стал ещё мягче, словно она ластилась к Цзян Сюнь, но слова, которые она произносила, звучали пугающе.
— Ну же, дай мне посмотреть, что это за ткань такая, раз сестричка Цзян отвалила за неё уйму денег?
— Уж не сестричка ли Сун, что торгует тофу по соседству, посоветовала?
Цзян Сюнь:.
— Да ни в коем случае! — Цзян Сюнь и сама не понимала, отчего у неё мурашки побежали по коже, но всё же заговорила быстрее, оправдываясь: — Лавка тканей и лавка тофу находятся в совершенно разных сторонах! Я даже в лицо не видала Сун Юэжоу!
А Я:
— Какая жалость?
Цзян Сюнь:?
На такое ответить было нечего, и ей оставалось лишь достать купленную ткань и показать А Я.
— Я купила только этот кусок с вышитыми орхидеями, а остальное — обычная пенька.
Этот материал был нефритово-белым, а распустившиеся розовые орхидеи были окружены густыми кольцами зелёных листьев, выглядя совсем как живые. С первого взгляда было понятно, что он стоит немалых серебряных монет.
Поводив взглядом туда-сюда между двумя видами ткани, А Я в конце концов сдалась и не стала больше ничего говорить.
В конце концов, Цзян Сюнь всё же послушалась её и купила дешёвую пеньковую ткань.
Если она станет слишком сильно всем командовать, то, пожалуй, начнёт вызывать раздражение.
Сама она, возможно, и была всего лишь временной забавой, и если она ещё станет вести себя некстати, её точно бросят.
Она опустила глаза, и её густые, чёрные, как воронье крыло, ресницы заслонили взгляд:
— Ткань, которую выбрала сестричка Цзян, и вправду хороша. Тогда давай повесим её.
Теперь настала очередь Цзян Сюнь то и дело бросать взгляды на лицо А Я, выискивая её истинные чувства.
Согласиться-то она согласилась, но почему казалось, что А Я совсем не рада?
Хотя по выражению лица вроде бы ничего странного и не заметно.
Посмотрев на А Я ещё пару раз, она повернулась и принялась привязывать занавеску к бамбуковому шесту.
Нефритово-белая занавеска с орхидеями была привязана спереди, слушая дверью — когда захочется искупаться, можно было приподнять эту полосу материи и войти.
Что же до пеньковых занавесок с остальных сторон, их примотали наглухо, так что их было не приподнять.
На ужин подали оставшийся с обеда тушёный картофель с ребрышками, а А Я дополнительно приготовила жареные помидоры с яйцом.
Двух блюд хватило в самый раз, чтобы как раз всё доесть.
Цзян Сюнь наложила в свою чашку полную гору риса и принялась уплетать за обе щеки, запивая соусом от жареных с яйцом фаньши.
Кисло-сладкий вкус помидоров был прекрасно раскрыт, а добавленная нотка соли заставила бы её вылизать тарелку дочиста!
После ужина солнце уже полностью село за горизонт, и Цзян Сюнь зажгла свечу, поставив её на кухонную плиту.
Затем она нагрела для А Я воды, разрешив той помыться первой.
В предыдущие дни Цзян Сюнь боялась, что рана А Я намокнет и у той снова поднимется жар, поэтому таз для купания не разрешала.
Но теперь рана зажила больше чем наполовину, и попадание воды на неё уже не было страшным.
А Я кивнула, приподняла занавеску и шагнула внутрь купальни.
Поперечный бамбуковый шест как раз подходил для того, чтобы вешать на него одежду, и она одна за другой стала снимать с себя вещи, аккуратно складывая их на жердь.Сидя перед свечой, при свете пламени Цзян Сюнь подняла взгляд, устремленный на записи о недавних заказах.
Она отчетливо видела занавеску, на которой теплый желтый свет свечи отбрасывал изящный силуэт.
Сначала эта фигура не казалась ничем примечательной, но постепенно, по мере того как на бамбуковой перекладине скапливалось все больше одежды, очертания становились все тоньше и стройнее.
Тонкая, едва обхватываемая руками талия, округлые приподнятые бедра и чуть округлившиеся наконец бедра.
Движения Цзян Сюнь замедлились, она небрежно вывела на бумаге несколько змеевидных линий, в которых невозможно было разобрать ни единого слова, а ее щеки постепенно запылали.
Опоясавшись одеждой, фигура сменила позу, собираясь почерпнуть воды для купания.
Все еще юные, слегка выступающие округлости предстали прямо перед ее глазами.
Хотя раньше ей уже доводилось менять повязки А Я, тогда под одеждой все же оставалось нижнее белье, да и она не пыталась разглядывать ее намеренно.
Разве могло это сравниться с нынешней внезапностью?
Сердце забилось тяжело и гулко, и капля туши, собравшаяся на кончике кисти, сорвалась на бумагу, расплывшись грязным черным пятном.
Призрачная тень плавно покачивалась, источая утонченный, чистый и изящный темперамент, ничем не уступая распустившейся орхидее на белоснежной тканевой ширме.
И правда, еще в самый первый раз заметив вышитые орхидеи, она подумала, что они прекрасно подойдут А Я.
Шум льющейся воды нарушал тишину, язычки пламени тускло мерцали, а Цзян Сюнь все крепче сжимала в руке кисть, то и дело бросая взгляды на проступающую сквозь ширму тень и тут же отводя глаза.
Снова посмотрит — и снова отведет.
Она полагала, что раз между ними есть преграда, то обеим удастся избежать неловкости и они смогут спокойно заниматься своими делами во дворе.
Кто бы мог подумать, что смутные очертания фигуры за занавеской сделают атмосферу еще более неловкой.
Она не могла справиться со своими глазами: с одной стороны, ей казалось, что это неправильно и ей следует уйти, а с другой — эта тень казалась такой прекрасной, что она невольно засматривалась снова и относно.
Прежде с ней уже случалось подобное: натыкаясь в сети на каких-нибудь красивых, нежных и белокожих девушек, она не удерживалась и рассматривала их подольше.
Но она наивно полагала, что всего лишь восхищается их фигурами и завидует им.
Однако А Я — всего лишь младшая сестренка, какая у нее могла быть фигура?
Наверное, дело было лишь в двусмысленной атмосфере тихой ночи, заставившей ее, никогда прежде не сталкивавшуюся с подобным, немного покраснеть.
Цзян Сюнь с громким стуком отложила кисть и прижала тыльную сторону ладони к щекам, чтобы остудить их.
А Я же за занавеской с самого начала стояла к Цзян Сюнь спиной.
Занавеска слегка просвечивала, и А Я заметила это с первых же мгновений. Долго собираясь с духом, она наконец начала одну за другой снимать с себя вещи и оказалась внутри совершенно обнаженной.
Она прикрыла грудь руками.Она то и дело чувствовала себя неловко и никак не могла расслабиться.
Но ведь нельзя же вечно так жеманиться во время купания!
Немного поколебавшись, она подумала, что если это Цзян Сюнь, то ничего страшного.
Обе они женщины, и от того, что на неё пару раз взглянут, с неё не убудет.
К тому же, что такого страшного может быть в отношениях между женщинами?
От Цзян Сюня вкусно пахло, и хотя у той были развитые мускулы, они выглядели совсем не чрезмерно, а скорее весьма гармонично.
Когда мышцы не напряжены, тело кажется мягким, и обнимать её — одно удовольствие.
Ночью, когда они ложились на одну кровать, она нарочно крепко прижималась к ней, а когда та засыпала, втайне щипала её за мягкие бока и руки.
Это было так приятно!
Совсем не похоже на тех мужчин из картинок, которых она видела в книжках — мощных, как лягушки, и донельзя раздутых.
От одного взгляда на них казалось, что от них дурно пахнет.
Рассуждая так, она опустила руки, закинула волосы наверх, собирая их в пучок, и, повернувшись боком, принялась за купание.
Вода была идеальной температуры, и в вечерний час, когда дул слабый прохладный ветерок, вовсе не казалась холодной.
Время от времени она через белую марлевую занавеску поглядывала на Цзян Сюня, сидевшую у кухонной плиты, но удавалось разглядеть лишь то, как та, опустив голову, что-то пишет.
С предельным сосредоточением.
Даже несмотря на то, что она тут принимала ванну, та ни разу не отвлеклась.Внезапно А Я почувствовала, как на душе у нее стало тяжело, она опустила голову, и ее глаза снова налились влагой.
Хотелось плакать.
Смерть мамы и папы, измывательства мачехи, унижения со стороны любых слуг и служанок, продажа в рабство — каждый, каждый день ее нервы были на пределе. Она молилась лишь о том, чтобы ее больше не били и не бранили, чтобы никто не купил ее, чтобы она не умерла.
А еще она молилась о том, чтобы умереть где-нибудь в тихом месте, подобно крошечной ряске, и больше не выносить столько мук.
В тот день, когда те трое мужчин окружили ее и стали торговаться, расспрашивая о цене...
Она до ужаса боялась, что ее купят. Ей не хотелось, чтобы с ней обращались как с вещью, выдавая замуж за незнакомца, чтобы потом в полумраке прожить так всю жизнь.
Но ведь ее продали. Сама она была не более чем вещью, не имеющей ни малейшего права решать за себя.
Когда появился Цзян Сюнь и отбросил ударом одного из тех мужчин, ей вдруг показалось, что он — спустившийся с небес божий посланник.
Неужели он сжалился над ее горькой долей и явился, чтобы спасти ее?
Она начала надеяться. Надеяться, что ее заберут, надеяться, что ее жизнь переменится к лучшему.
Даже если все станет хоть капельку лучше, чем прежде, она была бы счастлива.
http://bllate.org/book/40153/5094912
Сказали спасибо 0 читателей