Лян Чжэн был ошеломлен его внезапным извинением: взгляд собеседника был искренним и таким жалобным.
Тот слегка горбился, глядя на него сверху вниз. В тесной лифтовой кабине они занимались лишь одним углом, и Лян Чжэн, стоило ему поднять голову, тут же видел его послушный взгляд — даже каждую ресничку можно было разглядеть отчетливо.
Приходилось признать: Се Цуннань действительно был очень хорош собой.
И стоило Лян Чжэну растеряться, как Се Цуннань согнулся в три погибели и врезал ему. Лян Чжэн, застигнутый врасплох, рухнул на колени, живот скрутило от боли. Прислонившись к стене и переведя дыхание, он лишь тогда расслышал:
— Моя вина лишь в том, что я не закопал тебя еще там, в песке.
Этот малый поумнел: умудрился с силой надавить именно на то место, куда в прошлый раз его же и отлупил.
— Блять, — Лян Чжэн намеревался призвать его к ответу и разразиться отборной руганью, однако сбитое дыхание позволило выдавить из себя лишь прерыдистые обрывки: — Ты, мать твою... совсем... обнаглел.
Се Цуннань в прекрасном расположении духа вышел из лифта и расплылся в улыбке:
— Вершу правосудие во имя народа, правительство должно выдать мне знамя с похвальной грамотой.
Лян Чжэн прищурился, кое-как поднялся на ноги, опираясь о стену. На одиннадцатом этаже в лифт набилось еще народу; он шумно выдохнул, отвернулся к окну и мысленно пропесочил Се Цуннаня на чем свет стоит.
Навестив больного, Лян Чжэн направился в кабинет Чэнь Чэ. Разминувшись в дверях с Се Цуннанем, он так и норовил поставить ему подножку. Жаль только, как назло, подошло несколько молоденьких медсестер, так что Лян Чжэн лишь одернул одежду: имидж превыше всего.
Перекинувшись с ними парочкой незначительных фраз, он вызвал целый взрыв веселого смеха у стойки медсестер.
Се Цуннань угрюмо поднялся:
— Я в туалет.
Лу Тун протянула «а-а», переведя взгляд обратно на Лян Чжэня, и подперла щеки руками:
— Директор Лян такой классный, просто красавец.
Се Цуннань презрительно фыркнул:
— Обычный хулиган.
Лу Тун покосилась на него:
— Пусть и хулиган, зато красавец, я так хочу с ним покрутить роман.
Се Цуннань брякнул чистую правду:
— Тебе ничего не светит.
Лицо Лу Тун скривилось, она недовольно надула губы:
— Ты вроде как к нему откровенно предвзят.
Се Цуннань отозвался:
— Потому что он дрянь.
Лу Тун подозрительно посмотрела на него пару секунд, чуть приподняв брови с намеком:
— Студент Се, тебя случайно не подселили в чужое тело? В последнее время ты не только стал гораздо разговорчивей, но еще и язвить научишься — раньше от тебя и трех слов не допросишься.
Похоже, комплиментом это не звучало. Се Цуннань заторможенно дернул уголком рта, мысленно представляя бесячую улыбку Лян Чжэня. Завтра им предстоит делить одну крышу над головой, видеться едва ли не поминутно, и от этой мысли мир вокруг разом померк, окрасившись в унылые серо-черные тона.
В день переезда снова шел дождь. На дворе стояла зима, но солнце не показывалось целыми днями, а влажность проникала в каждую мельчайшую пору, липкая и тягучая.
Се Цуннань уволился из японского ресторанчика, решив полностью посвятить себя практике.
Тех денег, что удалось отложить в последнее время, должно хватить, а если прижмет — всегда сможет подработать поваром у Чжоу Сяои, тот названивал ему едва ли не каждый день, зазывая к плитам.
Впрочем, мотаться туда-сюда ему не хотелось. Раньше он горбатился изо всех сил лишь ради того, чтобы жизнь матери стала хоть немного легче. Теперь же у нее были свои радости и уверенность в завтрашнем дне, так что суетиться слепым котенком больше не имело смысла. Куда разумнее было с головой уйти в больничные будни, чтобы поскорее встать на ноги и не посрамить светлую память отца.
Се Цуннань поднял голову, вглядываясь в ночное небо: затянутое туманом, без единой звезды.
Порою его охватывало глухое смятение. Навязчивая идея выучиться на врача помогала ему выдерживать те темные, беспросветные дни. Он хотел стать доктором — кардиохирургом. Мама говорила, что это белая тюрьма: пашешь на самой тяжелой и опасной работе за грошовое жалование, никакой благодарности, а оступишься — и тебя мигом сожрут с потрохами.
Но в ходе практики: ругня ли от наставников, брань ли от пациентов, крики ли медсестер — все это казалось ему пустяками.
Часто ему казалось, что четыре заветных иероглифа «спасать жизни и залечивать раны» звучат слишком тяжко. У него не было столь возвышенных моральных устоев — он просто хотел спасать тех, кто этого заслуживал, спасать тех, кого хотел спасти сам.
Ради отца и ради всех тех людей, кто, подобно его отцу, изнемогал от сердечных недугов.
Се Цуннань вспомнил то духотное, влажное лето перед вступительными экзаменами, когда школа пригласила старшекурсника, учившегося за рубежом в Америке, прочитать им небольшую лекцию.
В тот день он приболел, голову раскалывало от боли, к тому же он сидел на самом последнем ряду, так толком и не разглядев лица того старшекурсника. После урока все разошлись, а он все лежал, уткнувшись в парту.
В этот момент кто-то приложил к его затылку холодную бутылку с водой.
Он поднял голову и увидел расплывчатый силуэт — высокого, худого и стройного.
— На улице такая жара, смотри не получи тепловой удар. Голос, судя по всему, принадлежал тому самому старшекурснику, что только что выступал на сцене.
Се Цуннань хриплым голосом выдавил спасибо. Тот улыбнулся:
— Уже решил, на какую специальность поступать?
— Хочу на врача, — ответил Се Цуннань, мотнув головой. — Хотя не знаю, пока не уверен. Мама против, чтобы я шел в медицину.
Тот помолчал немного, а затем негромко произнес:
— Разве быть врачом — плохо?
Се Цуннань ответил:
— Хорошо. Но очень тяжело. Если уж я пойду учиться, то не захочу сдаваться.
Парень повернулся к нему и произнес восемь иероглифов.
Се Цуннань помнил эти восемь иероглифов по сей день.
Помнил и то, как в тот миг, услышав их, он почувствовал, будто в груди застрял комок пламени; отчетливо слышал стук собственного сердца, колотившегося о ребра, словно после глотка газировки — в груди все забурлило, заискрилось пузырьками, едва не закипая.
— Не сгибаться перед трудностями, следовать единой цели.
Се Цуннань вовсю таращился в спину удалявшемуся парню, силясь рассмотреть его получше. Он так и не успел сказать ему спасибо и толком не разглядел его лица, как тот растворился в ослепительных лучах солнца. У мужчины были прямые, стройные ноги, шагал он неторопливо, но стоило ему пройти пару шагов, как из-за угла внезапно выскочила бродячая собака и испугала его; он отпрыгнул за колонну в коридоре и принялся отмахиваться от нее рукой.
Се Цуннань, наблюдавший за этим из окна, не смог сдержать улыбки.
Позже его соседка по парте выпросила у того автограф — Lion. Почерк парня был под стать ему самому — легкий, размашистый, уверенный в каждом штрихе, небрежный, но изысканный, от него веяло какой-то ленивой и дерзкой свободой. Се Цуннаню пришлось угостить одноклассницу тремя сытными обедами, прежде чем она отдала автограф ему. Позже эту подпись он превратил в закладку и неизменно носил меж страниц книги: прошло пять лет, а она всё как новая.
Протоптавшись больше часа у дверей квартиры Лян Чжэня, до покрасневших ушей и замерзшего носа, он обнаружил, что хозяин все еще не вернулся.
Се Цуннань чихнул, застегнул молнию куртки до самого верха, спрятав лицо воротнике, вытащил телефон, пару раз ткнул в клавиатуру и тут же все стер.
Ладно, лучше подожду. Звонить ему не хотелось.
Договаривались же на восемь, а сейчас уже десять. Се Цуннань, то и дело вздрагивая от холода, присел на корточки под карнизом, глядя на дождь. Весь мир вокруг казался черно-белым, размытым и тусклым.
Тускло-желтый уличный фонарь мигал, казалось, еще мгновение — и его замкнет от ливня.
Неизвестно, сколько времени прошло, когда Се Цуннань услышал автомобильный сигнал.
Из машины вывалились двое, поддерживая Лян Чжэня под руки и волоча к подъезду. Се Цуннань уловил густой водочный дух.
С брезгливой гримасой шагнув назад, он зажал нос и поплелся следом.
Те двое принялись шарить по карманам Лян Чжэня в поисках ключей и лишь спустя добрую минуту заметили стоявшего рядом человека.
— Ты... — Дин Цюань перевел взгляд на Чжао Кэ. Тот тоже окинул Се Цуннаня оценивающим взглядом, многозначительно протянул «о-о-у» и шепнул Дин Цюаню на ухо: — Братец Лян сменил вкусы. А парень ничего, симпатичный.
Се Цуннань потерял дар речи, дожидаясь, пока те откроют дверь, чтобы дать деру.
— Эй, — окликнул его Чжао Кэ. Се Цуннань ткнул в себя пальцем: — Меня?
— Ага. Ключи здесь, мы внутрь не пойдем — брат Лян терпеть не может посторонних в своем доме. Сдаем его с рук на руки тебе.
С этими словами они попросту свалили Лян Чжэня на него.
— Постойте... — Се Цуннань не знал, куда девать руки: подхватывать или нет. Лян Чжэн свесил подбородок ему на плечо, бормоча что-то невнятное, и повис на нем тряпичной куклой. Ноги у него разъезжались, тело заваливалось набок. Делать было нечего, и Се Цуннаню пришлось, ухватив за одежду, попытаться выпрямить этого амбала.
Сообразив, что все-таки стоит объясниться, он начал:
— Я ему не... это самое.
Дин Цюань понимающе ухмыльнулся:
— Мы в курсе.
В курсе они, черт побери! Се Цуннаню расхотелось продолжать разговор. Одной рукой удерживая Лян Чжэня, другой он выудил из кармана ключи и открыл дверь. Кое-как доведя его в полупьяном угаре до дивана и собираясь перевести дух, он заметил, что Лян Чжэн снова принялся чудить.
Тот сам стянул с себя пальто, принялся расстегивать свитер, пока на нем не осталась одна лишь белая рубашка, и уставился стеклянным взглядом на безделушки на журнальном столике с таким видом, будто собрался вцепиться в них зубами.
Се Цуннань принес стакан воды. Стоило протянуть его, как посчастливилось услышать, как захмелевший вдрызг парень с раскрасневшимся лицом вдруг... гавкнул.
— Чего это он пьяную дурку крутит? — бормотал про себя Се Цуннань.
Лян Чжэн взъерошил волосы, мучительно застонал пару раз, а затем ткнул пальцем в коробку с салфжками на столике и выдал:
— Ненавижу, блять, собак.
Се Цуннань, в упор не понимавший, чем салфетницы смахивают на псов, молча вздохнул: связываться с пьяным — себе дороже.
— Я целыми днями перед всеми прогибаюсь, то один проект, то другой, кланяюсь в пояс, стелюсь ковриком... Это я тут собака, блять! — в конце послышались какие-то невнятные ругательства.
Повертевшись и издав еще пару яростных тирад, Лян Чжэн сполз по столику вниз. Се Цуннань поднял его с пола, силой усадил обратно и строго велел не ерзать.
— Пей воду. — Се Цуннань поднес край стакана к его губам.
В прошлый раз тот вырубился сразу же, едва опьянев, но в этот раз в нем, похоже, еще теплились остатки разума. Лян Чжэн некоторое время тупо пялился на лицо Се Цуннаня, попытался наклониться, чтобы что-то сказать, но качнулся вперед и едва не рухнул носом в пол.
Се Цуннань вовремя подхватил его ладонью за лоб. Лян Чжэн, вцепившись в его одежду, подтянулся, развернулся на месте вокруг своей оси и рухнул навзничь, утонув всем телом в мягких подушках дивана.
Перевернувшись на бок, он с неудобством подогнул длинные прямые ноги. Глаза слегка прищурились, затуманенные хмельной поволокой; уши и лицо пылали краснотой, аккуратная прическа растрепана в клочья. Подложив руку под щеку, он обнажил точеный подбородок.
— Прости, — глухо и хрипло произнес Лян Чжэн.
Се Цуннань на секунду подумал, что его душа покинула тело и он просто послышался. Ошеломленно обернувшись на него, он тут же врезался бедром в угол стола и шумно втянул воздух от боли.
— За что прости? — пошел он в наступление.
— Я был на деловой встрече, не уследил за временем. — Лян Чжэн говорил легкомысленно, словно его это ни капли не волновало.
А вот Се Цуннань отчего-то обрадовался. Впервые в жизни он услышал от Лян Чжэня слово извинения — неважно, в каком тоне оно было брошено, но услышать его из уст этого человека уже само по себе было большой редкостью.
— Повтори-ка еще раз, — он присел на корточки, расплывшись в улыбке так, что показались два клыка.
— Ты и вправду думаешь, что я в дупель пьян? — Лян Чжэн цыкнул языком. — Пододвинулся так близко, смотри, меня сейчас стошнит прямо на тебя.
Се Цуннань уловил исходящий от его дыхания водочный дух и, зажав нос, отшатнулся на шаг назад.
Сделав удовлетворенный глоток из оставленного стакана с водой, Се Цуннань подумал, что он, пожалуй, слишком уж легко оттаивает. Едва он собрался потребовать полноценных извинений, как, обернувшись, обнаружил, что Лян Чжэн уже дрыхнет раскинув руки и ноги. Воротник белой рубашки слегка расстегнулся, пару пуговиц вырвало «с мясом». Закинув голову назад и прикрыв глаза, он тяжело дышал, а двигающийся кадык, ключицы и вся грудь до самого верха оказались выставлены напоказ.
Се Цуннаню захотелось отвесить ему затрещину. Сходив в спальню за одеялом и притащив его сюда, он увидел, что Лян Чжэн уже сменил позу: колени подогнуты, носки куда-то слетели, обнажая тонкие щиколотки, сам же он лежал лицом вниз. Се Цуннань впервые заметил, что у этого типа на редкость круглая попа, а задиравшийся от сквозняка край белой рубашки обнажал впадинку на пояснице и крошечную родинку на ней.
Даже толком не насмотревшийся клубнички Се Цуннань прекрасно понимал: в таком положении есть нечто откровенно... соблазнительное.
Швырнув одеяло прямо на него, Се Цуннань отправился на кухню, осушил стакан воды, но жажда не унялась — пришлось выпить еще один.
http://bllate.org/book/39857/5050948
Сказали спасибо 0 читателей