Готовый перевод Liu Yao: The Revitalization of Fuyao Sect / Лю Яо: Возрождение ордена Фуяо: Глава 1

Глава 1

По восточному счету Чэн Цяню шла лишь десятая весна, но ростом он запаздывал — вытягиваться не спешил, явственно не поспевая за собственными годами.

Солнце уже подбиралось к зениту. Перетаскав охапки дров от ворот в главную залу — охапка выходила тяжелой, пришлось согнуться и сходить дважды, — мальчик утер липкий пот и со спокойной душой уселся за очаг разводить огонь.

Последние дни в доме гостил чужак. Отец с утра до ночи ублажал визитера, отчего вся черновая работа — вымыть овощи, состряпать обед, разжечь печь да наколоть дров — мертвым грузом легла на плечи Чэн Цяня. Он крутился коротконогой юлой, рассекая по двору вихрем житейской суеты.

Ростом он был мал, и хотя до края котла уже дотягивался, орудовать тяжелым половником оставалось неудобно. Пришлось выудить из угла залы подставившийся табурет.

Ножки у табуретки перекосились: одна короче, другая длиннее, третья вбок вильнула. Чэн Цянь взбирался на нее с шести лет. Оступившись не один десяток раз и едва не угодив в кипящую кашу в качестве мясной заправки, он постиг-таки хрупкую науку сосуществования с этой шаткой деревяшкой, научившись балансировать на ней вопреки всем законам равновесия.

Вот и сегодня: только он взгромоздился на свой насест и вознамерился плеснуть воды в чугун, как порог перешагнул старший брат.

Старшему сыну семьи Чэн исполнилось пятнадцать — вымахал дуб дубом. Поводя плечами и разнося липкий дух тяжелой работы, он молча вступил в комнату, окинул углы хмурым взором, а затем за шиворот снял младшего с табурета. Бесцеремонно подтолкнув его в спину, брат буркнул:

— Давай я. Поди погуляй.

Чэн Цянь, понятное дело, и не думал ветрено убегать на улицу. Послушно пробормотав «старший брат», он уселся на корточки у поддувала и принялся сопеть, ритмично качая кожаный мех.

Чэн Да-лан скосил на него глаз. Ничего не сказал, лишь вгляделся как-то странно, с тяжелой, смутной тоской.

У супругов Чэн росло трое сыновей. Чэн Цянь был средним, и еще вчера, до появления давешнего гостя, откликался на незамысловатое прозвище Чэн Эр-лан.

Да-лан понимал: прозвищу этому пришел конец. Вся нехитрая кличка — а с ней и сам младший брат — вскоре канет в прошлое, обретет иное имя и скроется за дальним горизонтом.

Давешний гость, пожаловал во второй половине дня и звался даосом. Имени его никто не ведал, сам же он без тени смущения именовал себя Преподобным Мучунь. Если судить по обличью, вряд ли за этим именем кролось высокое мастерство: редкая козлиная бородка, хитроватые, вечно полуприкрытые глаза с узкими веками да сухие, словно жерди, ноги, торчащие из-под широкого балахона. Никакой бессмертной выправки — чистейшей воды бродячий гадатель-пройдоха.

Преподобный вроде как просто проезжал мимо да заглянул в дом попросить ковш воды на дорогу, да на свою беду — или на счастье — наткнулся на Чэн Эр-лана.

Второй брат как раз только вернулся с улицы. У въезда в деревню коротал дни старый ученик Туншэн, так и не сумевший сдать имперские экзамены. Он держал мелкую школу. Познания его были мелкими и мутными, зато плату за обучение — плату «братом Квадратное Оконце» — он драл немилосердно. Сельскую солонину да свежую зелень старик презирал, признавая исключительно звонкую монету, причем без всякого счета: стоит прошмыгнуть медякам сквозь пальцы, как он снова протягивал длань к карманам учеников.

Человеком он был дрянным, и растолковывать мудрость древних ему не следовало бы и близко. Но выбора не имелось: деревенской детворе грамота давалась тяжело, а в радиусе десятков ли другого учителя было не найти.

С бедностью семьи Чэн о платной учебе сыновей не шло и речи. Однако витиеватые мудреные обороты манили Эр-лана неведомой силой. Раз уж открыто ходить в класс ему не светило, мальчик привадился подслушивать.

Старый ученик Туншэн считал каждую каплю своей слюны драгоценным елеем учености и не намеревался просвещать кого-либо задарма. Посему посреди урока он частехонько выбегал во двор с подозрительными оглядками.

Эр-лану приходилось обращаться ловкой обезьяной: он цеплялся за ветви старой софоры у ворот учителя и замирал там, глотая обрывки высоких истин о «самосовершенствовании и управлении государством», покрываясь от усердия и страха холодным потом.

Вчера вечером именно таким — распаренным и взъерошенным — отец отправил его подать гостю питье. Но странный даос пиалу не взял. Вместо этого он протянул сухую, словно вымерзшая ветка, кисть, не стал ни гадать по костям, ни творить чары, а просто аккуратно повернул к себе подбородок мальчика и вгляделся в глаза дитяти, из кожи вон лезшего, чтобы сойти за чинного книжника.

Что уж разглядел Преподобный в этом взоре, ведомо лишь небесам. Только, окинув ребенка взглядом, он глубокомысленно кивнул и с полнейшей серьезностью изрек перед ошарашенными домочадцами:

— Сей отрок наделен редчайшим даром. В будущем ему суждено взмывать в выси и погружаться в бездны. Быть может, его ждет великое предназначение, ибо он — далеко не дракон из мелкого пруда.

При этой речи присутствовал и Да-лан. Служа в подмастерьях у лавочника и наслушавшись басен проезжих торговцев, старший брат считал себя тертым малым. Однако о том, чтобы по одному-единственному взгляду определять духовный корень, он и слыхом не слыхивал.

Едва Да-лан собрался с духом, дабы высмеять бродягу-мистификатора, как заметил: отец-то заглотил эту наживку целиком! Сердце старшего брата сжалось от ледяного предчувствия.

Семья Чэн и прежде едва сводила концы с концами. А незадолго до Нового года мать родила третьего. Роды выдались тяжелыми, роженица обессилела и слегла. Дом лишился работницы, обретя взамен вечного недужного да лишний рот, которому ежедневно требовались отвары. Нужда затянула узел еще туже.

Нынешний год тоже выдался беспросветным: ни капли дождя за долгие месяцы, на пороге маячил лютый голод. Прокормить троих сыновей стало непосильной задачей...

Да-лан насквозь видел замысел родителей. Сам он отучился в лавке уже полтора года, еще столько же — и начнет приносить в дом живую монету. Он — опора семьи. Младший же едва вылез из пеленок, у родителей не поднимется рука отдать младенца. Оставался лишь средний. Второй сын казался лишним ртом. И если проезжий даос заберет его «в бессмертные», это станет спасительным выходом для всех.

Выйдет из него толк — знатно, значит, зазеленела трава на предковских могилах, улыбнулась удача. Не выйдет — тоже не беда: пусть кочует по свету, промышляет бродяжничеством или мошенничеством, лишь бы сыт был да до зрелых лет дотянул.

Преподобный Мучунь и близорукий глава семейства быстро ударили по рукам, скрепив сделку. Даос выложил кусочек серебра: серебро — на стол, ребенка — за порог. Так Чэн Эр-лан сменил имя на Чэн Цянь. Этим же днем ему надлежало обрубить мирские привязанности и отправиться вослед за учителем.

Да-лан был старше на несколько лет, особо задушевных разговоров между ними не водилось. И все же средний брат с малых лет отличался тихим нравом: не капризничал, глупостей не творил, донашивал за старшим обноски, отдавал лучший кусок больной матери и малышу, а в работе превосходил всех, не проронив ни ропота.

Да-лан молчал, но в душе жалел брата.

Да что поделаешь? Бедность. Нищету не разведешь руками, а сам Да-лан еще не встал во главе дома, и слова его никто не слушал.

И все же... своя ведь кровь! Неужто вот так просто — взять и продать?

Сумрак накрывал душу Да-лана. Охота было сгрести черпак да заехать старому пройдохе по лбу, да только духу не хватило. Впрочем, обладай он такой решимостью, не кланялся бы хозяину в лавке, а промышлял бы на большой дороге — там барыши куда заманчивее.

Относительно задумки родителей и тяжелых дум старшего брата Чэн Цянь вовсе не пребывал в неведении.

Вундеркиндом он не рос — до чудо-детей, сочиняющих стихи в семь лет и становящихся министрами в тринадцать, ему было как до луны. Мальчик просто обладал обычной житейской сметливостью и скрытным умом.

Отец гнул спину от зари до зари, старший брат пропадал на работе. Мать отдавала остаток заботы Да-лану и младенцу — на среднего сил уже не оставалось. В доме Чэн его не били и не ругали, но и за человека особо не считали. Чэн Цянь всё понимал. С рождения скромный, он старался не мозолить глаза и не путаться под ногами. Самым дерзким поступком за всю его жизнь было залезть на софору у дома Старого ученика Туншэна, чтобы послушать бредни про древних мудрецов.

Он гнул спину без устали, видя в себе слугу, батрака, мелкого подсобника — кого угодно, только не сына.

Чэн Цянь толком и не знал, каково это — быть сыном.

Детям положено шуметь и проказничать, но Чэн Цянь, не чувствовавший себя сыном, не имел права на подобные радости. Все невысказанные слова он прятал глубоко внутри. С годами эта затаенная молчаливость обратилась внутрь, исколов его детскую душу множеством острых шрамов.

Мальчик прекрасно понимал: его попросту продали. Но на душе царил странный, холодный покой — будто он с самого начала ждал подобной развязки.

Перед самым отъездом больная мать совершила немыслимое — поднялась с постели. Дрожащими руками она отозвала его в сторону и с покрасневшими глазами сунула небольшой узелок. Внутри лежали две-три смены одежды да стопка пресных лепешек. Одежда, понятное дело, перешита из старья Да-лана, а лепешки отец пёк всю вчерашнюю ночь.

Как-никак — родная кровь. Мать с болью посмотрела на него и принялась шарить в рукаве. Чэн Цянь увидел, как её дрожащие пальцы извлекли связку мелких, стертых медяков. Эти почерневшие монетки вдруг задели занемевшую струну в его груди. Словно замерзающий звереныш на лютом морозе, он повел носом, уловив крохотную каплю материнского тепла.

Однако связку заметил отец. Мужчина громко и сухо кашлянул. Мать, глотая слезы, тут же с боязнью спрятала медяки обратно в рукав.

И капля тепла растаяла, как призрачный блик на воде, так и не дав Чэн Цяню прикоснуться к ней наяву.

— Эр-лан, иди сюда, — позвала мать и, взяв его за руку, повела во внутренние покои. Не прошагав и пары шагов, она тяжело задышала.

Обессиленно опустившись на широкую скамью, она указала на маленькую лампу под потолком и еле слышно спросила:

— Эр-лан, знаешь, что это такое?

Чэн Цянь равнодушно вскинул взор:

— Негаснущая лампа бессмертного.

Эта невзрачная вещица считалась главной реликвией семьи Чэн. Поговаривали, она досталась в приданое еще прабабке Чэн Цяня. Размером с ладонь, без фитиля и масла, на резной подставке из черного дерева с вырезанными заклинаниями, лампа сама собой испускала ровный свет, заливая крохотный пяток земли вокруг.

Впрочем, Чэн Цянь так и не понял, каков толк от этой безделушки, кроме как сзывать летом мошкару.

Но раз вещь зовется «артефактом бессмертных», пользы от нее и не требуется. Для деревенской темноты достаточно того, что её можно выставить напоказ перед зашедшими на огонек соседями, дабы горделиво величать семейным сокровищем.

«Артефакты бессмертных» — суть предметы, на которые заклинатели нанесли талисманы. Простым смертным такое не под силу. Разновидностей их не счесть, а применение самое диковинное: светильники без масла, несгораемая бумага, ложа, дарующие прохладу летом и тепло зимой, — всего не перечислишь.

Прежде у деревенских ворот останавливался бродячий сказитель. Он рассказывал, будто в пышных столичных городах стоят палаты, сложенные из «кирпичей бессмертного». На солнце их крыши сияют, точно глазурованные, ничем не уступая императорскому дворцу. А богачи едят из пиал, защищенных талисманами высокочтимых заклинателей: те пиалы берегут от ядов и исцеляют от всех недугов. Случись разбить такую пиалу — за единственный осколок дают по четыре ляна золота, а покупатели все равно дерутся за них.

«Бессмертные» — они же «самосовершенствующиеся», коих зовут также «даосами» или «преподобными». Впрочем, слово «даос» чаще служит скромным самоназванием.

Поговаривают, будто путь их начинается с введения ци в тело и единения с Небом и Землей. По мере роста мастерства они способны отказаться от пищи, возноситься к облакам и погружаться под землю, а в конце концов — обрести бессмертие и пройти через Небесную Кару, став бессмертными... Легенды об этом ходят самые немыслимые, однако сколько у настоящего бессмертного носов и глаз, живьем никто не видал, лишь дивились сказкам.

Заклинатели не задерживаются на одном месте, а уж добрые артефакты и вовсе ценятся на вес золота, заставляя знатных господ выстраиваться за ними в очередь.

Госпожа Чэн наклонилась, заглянула сыну в глаза и почти с заискивающей нежностью спросила:

— Когда Эр-лан выучится да вернется, сделаешь и мне такую Негаснущую лампу, а?

Чэн Цянь не ответил. Лишь вскинул веки, смерив её долгим взором.

"Мечтай больше. Нынче ты выставляешь меня вон, и впредь, выучусь я или нет, буду жив или мертв, обращусь свиньей или собакой, я и шагу не сделаю, чтобы вернуться и навестить тебя".

Госпожа Чэн опешила. Вдруг она увидела, что этот ребенок совсем не похож на родителей, зато таит в себе черты её старшего брата.

Брат был тем самым дымком удачи над могилами предков. С малых лет он не походил на крестьянского сына: лицом пригож, точно с картинки сошел. Родители отдавали последнее, лишь бы выучить его, и тот оправдал надежды — в одиннадцать лет сдал экзамен на сюцая. В деревне шептались, будто в их семье возродилась Звезда Словесности.

Да только Звезда Словесности не задерживается в бренном мире: не успев сдать испытания на цзюйжэня, он тяжело заболел и отдал Богу душу.

Когда брат умер, Госпожа Чэн была совсем малюткой, и воспоминания подстерлись. Но нынче она отчетливо вспомнила: покойный при жизни держался точно так же. Что бы ни бушевало у него в душе — ликующая радость или лютый гнев, — он дарил лишь вот такой сдержанный, едва заметный взгляд, гордый и внушающий невольный трепет. К нему невозможно было подступиться.

Госпожа Чэн против воли разжала пальцы, выпуская руку Чэн Цяня. Мальчик же незаметно отступил на полшага назад.

Так, с покорным молчанием, он одним махом обрубил прощальные сентименты.

Чэн Цянь не считал, будто поступает так из мести. Обижаться было бессмысленно: родители дали ему жизнь и выкормили. И если они бросили это дело на полпути, то, в худшем случае, их заслуги просто уравнялись с виной.

Опустив взор на носки собственных башмаков, он спокойно повторял себе: то, что у родителей не найдется для него теплого слова, — пустяки. И то, что его продали бродячему даосу с лисьими глазами, — тоже пустяки.

http://bllate.org/book/39577/5086733