Готовый перевод Cultivation: Countryside Pen Spirit / Путь бессмертного: Сельский дух предсказаний: Глава 34

Дядюшка Линь уходил, рассыпаясь в искренних и бесконечных благодарностях:

— Теперь вся старая кость словно заново родилась! Такой легкости во всем теле я уже десятилетиями не чувствовал!

Радость лучилась в каждом его движении, залегая быстрыми морщинками у глаз. И дело было не только в исцелении давней болезни — куда больше старика окрыляла мысль о Бай Чэне. Тот вот-вот должен был возглавить войско и выступить в поход. С его-то талантами он непременно вернется с победой и славой! И тогда... тогда ни одна живая душа в княжеском поместье больше не посмеет распускать языки о его происхождении!

Гунъи Линь повидал на своем веку немало людей. К тому же старик только-только избавился от мучившего его недуга и далек был от того, чтобы прятать чувства, так что прочесть его мысли не составило никакого труда.

Дойдя до ворот, дядюшка Линь обернулся:

— За такую милость мне вовек не расплатиться с господином Гунъи. Не стоит провожать старика.

Гунъи Линь лишь мягко улыбнулся и все же довел его до самого выхода из двора.

Лишь когда силуэт дядюшки Линя растворился в бескрайнем ночном полумраке, Гунъи Линь ощутил тяжесть на плече. Опустив взгляд, он увидел восседающую там маленькую пташку.

— Ох ты ж! — ахнул Гунъи Линь и отшатнулся на шаг, едва не потеряв равновесие.

Еще мгновение назад перед ним лежал младенец — и вот опять пернатое создание?

"Что это за взгляд?" — прозвучал в его голове недовольный голос.

Гунъи Линь смущенно хмыкнул. «Каким еще может быть этот взгляд? Естественно, таким, каким смотрят на какую-то зверюгу!» Но вслух, не моргнув глазом, произнес:

— Раз уж у тебя выросли крылья, то и взгляд мой, само собой, исполнен трепета — словно я узрел ангела.

— Ангела?

— Дивное сотворение, воплощение чистоты и добродетели, — ответил Гунъи Линь, но тут же перевел тему, озвучивая то, что действительно его заботило: — Но как ты сумел восстановиться за столь короткий срок?

По его расчетам, на это должно было уйти никак не меньше двух дней.

"Поглощение драконьей эссенции приносит немало пользы, — раздалось в мыслях. — Драконья кровь несет в себе чистую энергию Ян, а потому идеально подавляет темную скверну женьшеневого плода".

Гунъи Линь понимающе кивнул. Оно-то так, однако и собственную мощь этого существа умалять не стоило. Похоже, до сих пор он недооценивал выносливость тела древнего демона-Куньпэна. Прозвище «лютый зверь» давалось не за красивые глаза.

"Теперь я начинаю сомневаться, человек ли ты вообще", — внезапно подала голос птица.

Столь неожиданное заявление заставило Гунъи Линя и смеяться, и плакать:

— О, я и сам над этим размышлял. Когда увидел тот мутировавший женьшеневый плод, мысленно перебрал всю свою родословную до десятого колена. Увы, вывод меня глубоко разочаровал: я не просто человек, а человек с чистейшей, не замутненной никакими примесями кровью.

"Ты несхож с прочими смертными".

— О? — В глазах Гунъи Линя на миг мелькнул темный огонек. — И в чем же разница?

"Будь на твоем месте обычный человек, он, глядя на ликование этого старика и зная, что тому вскоре суждено отправиться на тот свет, наверняка почувствовал бы жалость. Он попытался бы намекнуть, предостеречь, а кто-то и вовсе возомнил бы, будто способен вспять повернуть колесо судьбы. Но ты... Ты даже не помыслил об этом. Ни на мгновение".

— Если бы я мог в одиночку идти против воли Небес, мне бы оставалось полшага до вознесения в сонм богов, — с иронией возразил Гунъи Линь. Он развернулся и неторопливо пошагал обратно в дом, небрежно бросив на ходу: — Ты ведь тоже заметил родимое пятно на руке дядюшки Линя? Если Бай Цэ разглядел его, когда они днем купались в реке, как, по-твоему, он поступит?

"Использует это как рычаг давления, чтобы вынудить Бянь Фэйчэня покинуть княжеский дворец".

— Ого! — наигранно изумился Гунъи Линь. — А ты, оказывается, насквозь видишь человеческую природу!

"Человеческая природа по сути своей эгоистична".

— И то правда, — не стал спорить Гунъи Линь. — Погоня за славой и выгодой — вот главный двигатель человеческого существования на протяжении тысяч лет. И я не исключение. Лишь когда есть подобный стимул, жизнь обретает хоть какой-то вкус, разве нет?

«Не только не стыдится этого, но еще и гордится, возводя в абсолют!» Цинхэ веками охранял Обитель Небесных Садов, неся в себе древнюю память поколений. Познания его охватывали эпохи от истоков мира до наших дней, превосходя мудрость величайших ученых мужей смертного царства. Но перед изощренным умом Гунъи Линя весь этот багаж веков оказывался бессилен.

— Ну что, чувствуешь, как закипают мозги рядом со мной? Испытываешь досаду и при этом ничего не можешь сделать? — с довольной ухмылкой расплылся Гунъи Линь.

"Досаду — вряд ли. По сравнению с теми ханжами и лицемерами, которыми кишит свет, ты хотя бы не пытаешься казаться праведником".

— А вот с этим не поспоришь, — Гунъи Линь облизнул губы. — Я предпочитаю выкладывать все карты на стол и не плести интриг за спиной. Мои мысли, намерения и даже любовные предпочтения открыты для всех. И вот ведь парадокс: даже при такой откровенности люди все равно с потрохами попадаются на мою удочку. Ну и что мне с этим поделать?

Маленькая птичка на мгновение замерла, даже ее черные глаза-бусины перестали вращаться:

"Любовные... предпочтения?"

— Разве я тебе не говорил? — наигранно удивился Гунъи Линь. — Мои предпочтения ничем не отличаются от предпочтений моей сестры.

"Сестры?"

— Будь она у меня, конечно, — хохотнул Гунъи Линь. — Но, увы, судьба обделила мою семью благословением: умер я один-одинёшенек, да так и переродился в призрачного практикующего.

Пожав плечами, он подождал немного. Не дождавшись ответа от молчаливой птицы, он поинтересовался:

— Что затих-то?

Будь Цинхэ сейчас в человеческом облике, на его лице наверняка застыла бы беспомощная, горькая ухмылка. «Обделила благословением, умер всего один...» О чем вообще можно говорить с подобным человеком?!

Да и, черт возьми, если у них изначально разнятся взгляды на саму суть мироздания, к чему плодить пустые речи?

— Небось размышляешь о том, как различие в характерах мешает нам найти общий язык?

Бусинки глаз пташки снова пришли в движение. С каких это пор Гунъи Линь обрел такую поразительную проницательность?

Однако в следующее мгновение Гунъи Линь прочистил горло и с самым серьезным видом выдал:

— Характеры у нас, может, и разные, зато твой пол меня более чем устраивает. Так что мы вполне могли бы сойтись и предаться любовным утехам.

После этих слов Гунъи Линю пришлось целых два часа развлекать самого себя монологами. Как бы он ни старался, какие бы заманчивые и забавные темы ни затягивал, птичка больше не проронила ни звука. Она даже взглядом его не удостоила! В конце концов Гунъи Линю ничего не оставалось, кроме как с унылым видом усесться на край кровати и провести эту ночь в полном и беспросветном одиночестве.

***

Последующие два дня Гунъи Линь не переступал порога своего двора. Запершись в комнате, он предавался глубоким раздумьям. А на третий день к нему пожаловал неожиданный гость: Бай Чэнь, которому уже завтра предстояло выступить во главе войска, решил перед отбытием лично навестить Гунъи Линя.

Они осушили по кубку, затем по второму. Лишь когда опустели три кувшина, между ними установилась атмосфера непринужденной откровенности. Легкий хмель туманил разум. Вглядываясь в капли вина, тёмными пятнами расплывшиеся по рукаву, Бай Чэнь тихо, со вздохом произнес:

— Замыслы смертных рушатся в миг, ибо судьбой заправляют Небеса...

В этих нескольких словах отразилась вся тщета человеческих стремлений перед лицом рока.

Когда Бай Чэнь поднялся, чтобы уйти, Гунъи Линь уже безвольно замер, уткнувшись лицом в столешницу. Было ли это действительным опьянением или умелым притворством — загадка. Он даже не шелохнулся, чтобы проводить гостя. И лишь когда шаги Бай Чэня донеслись уже у самых дверей, за его спиной тихим, невесомым эхом прозвучало:

— Береги себя.

Услышав это, Бай Чэнь лишь громко рассмеялся. Не оборачиваясь и ничего не ответив, он вскинул рукава и размашистым шагом удалился.

Очнувшись в одиночестве, Гунъи Линь вновь взялся за кубок. Осушив его несколько раз подряд, он внезапно пробормотал невпопад:

— Что ж, время пришло...

И тут же со всего размаху снова грохнулся лбом о стол. На лбу мгновенно налилась внушительная шишка.

Вот теперь он опьянел по-настоящему.

Свозь туман угасающего сознания Гунъи Линю мерещился силуэт. Высокий, облаченный в белоснежное одеяние мужчина с рассыпавшимися по плечам иссиня-черными волосами бесшумно подошел и замер прямо перед ним, не сводя пристального, тяжелого взгляда.

"И на что ты смотришь? На мое лицо? На меня самого? Или пытаешься разглядеть мою душу?"

Гунъи Линю ужасно хотелось озвучить эти вопросы, но губы его лишь слабо дрогнули, после чего он окончательно погрузился в беспамятство.

— «Стодневный хмель», — Цинхэ медленно поднес к губам оставленный на столе кубок. — Смертный без духовной базы, способной нейтрализовать яд, валится с ног от одной-единственной капли и спит три месяца. А ты осушил три целых кувшина... Какая безграничная беспечность.

Цинхэ посмотрел на недвижно лежащего Гунъи Линя:

— Зародись у меня хоть капля злого умысла, ты не сумел бы даже палец о палец ударить в свою защиту. Или же... ты с самого начала сделал ставку на то, что у меня просто не поднимется рука?

Пока звучали эти тихие слова, глиняный кувшин в его ладони бесшумно рассыпался в сизый пепел. Лишь дурманящий, глубокий аромат «Стодневного хмеля» волной разошелся по комнате, заполняя собой все пространство.

http://bllate.org/book/39334/5183581