Глава 12. Осенние облака Севера
Да кто ты такой.
В голосе Се Юня не было ни малейшей нотки пренебрежения или презрения — напротив, он говорил донельзя спокойно и естественно.
И именно поэтому от его слов в самом сердце человека поднималось куда более глубокое и острое жжение.
— Ей-богу, слова в твоём репертуаре, — к неожиданности для всех, Цзин Лин не вышел из себя, лишь чуть выше задрал подбородок. Сам по себе он был высок ростом, и от этого движения у него появился надменный вид, словно он смотрел на всех свысока. — Разумеется, в глазах посланника Юнь я — полное ничто, но на твоем месте я бы ни за что не бросал таких слов, оставшись в полном одиночестве и беззащитности.
Се Юнь равнодушно произнес:
— С чего ты взял, что я здесь один?
Его слова еще не затихли, как неподалеку зашуршала трава, затрещали ветки, и со всех сторон в темноте раздался лязг металла — казалось, из ниоткуда появилось множество людей, которые полукольцом окружили эту горную тропу.
Шедшие позади ученики крупных сект тоже всё заметили и тут же с изумлением огляделись:
— Что это?
— В чем дело?
Однако прежде чем они успели разобраться в ситуации, Цзин Лин холодно усмехнулся и бросил:
— А что, если задерживать тебя буду не только я?
С этими словами он поднес руку к губам и громко свистнул.
Ху!
В ночной тьме вокруг склона холма и по краям скал внезапно выросли десятки черных силуэтов. Полностью вооруженные, с луками и стрелами наперевес, они сверху вниз плотно окружили их отряд. Чжоу Юй опешил и испуганно выкрикнул:
— Секта Духов и Демонов!
Цзин Лин холодно произнес:
— Прибыв на Виллу Ковки Мечей, я, по правде говоря, не ожидал встретить тебя здесь. Все эти два года каждый следил за каждым твоим шагом, но раз ты не покидаешь столицу без императорского указу, никто ничего поделать не мог. Узнав тебя, я тут же отправил обученного сокола с вестью для старейшин и главы секты. И весь этот отряд, что перед тобой, прибыл из окрестностей Хуайнаня защищать особу императорской крови.
Се Юнь спросил:
— Защищать мою особу?
— Нет, тебя.
— Меня?
Цзин Лин подался вперед, наклонившись к самому уху Се Юня, и тихо проговорил:
— Любой, кому посчастливилось поймать ценную добычу, должен бережно и надежно охранять ее, пока не доставит домой, не так ли?
Се Юнь закрыл глаза и чуть кивнул. Спустя мгновение он наконец открыл их и сказал:
— Выходит, сегодня нам с тобой неминуемо придется сойтись здесь в жестокой схватке.
Произнося эти слова, он говорил странным голосом: первое слово прозвучало в привычной за последние дни мягкой и плавной манере, стершей грань между мужчиной и женщиной, но затем его тон стал набирать вес, и на последнем слоге голос обратился в низкий, отчетливый и чрезвычайно бархатный баритон.
Этот голос и впрямь был полон очарования, только вот вряд ли кто-то счел бы приятным смысл сказанного.
Однако Цзин Лин лишь покачал головой и насмешливо усмехнулся:
— Поведаю тебе еще кое о чем, посланник Юнь, обдумай это на досуге.
— Юйвэнь Ху уже во главе пяти сотен личной стражи выступил по высочайшему повелению на юг из Чанъаня и со дня на день прибудет в Сучжоу и Ханчжоу.
— До меня доходили слухи, что много лет назад тебя сослали в Мобэй из-за того, что во дворецкие времена ты жестоко подставил Юйвэня Ху — мало того что он потерял всякое лицо, так еще чуть было не лишился жизни. Как по-твоему, сильно ли обрадуется Юйвэнь Ху, явившись на Виллу Ковки Мечей и обнаружив в чужих краях такого старого знакомого — с пустыми руками и напрочь утратившейся внутренней энергией?
— Я...
Се Юнь только начал говорить, как резко осекся, стремительно подняв взгляд на далекий черно-бурый горный лес, и на дне его глаз мелькнуло нечто трудноразличимое и удивленное.
Следом вспышка молнии рассекла небо, прокатился раскат грома, и ослепительный столб света, соединивший землю и небеса, внезапно озарил головы каждого.
Грохнуло!
Два мощнейших раската потрясли землю и небо, заставив содрогнуться скалы под ногами людей!
Все разом вцепились в деревья и камни и, еще не успев толком устоять на ногах, увидели, как в какой-то стороне на самом краю блеснувшего излома молнии внезапно взметнулось ослепительно-белое пламя!
— Пло... плохо! — выкрикнул Чэнь Хайпин. — Это заднее поместье!
Под крутым обрывом.
Дан Чао, спотыкаясь, ступил на какой-то высокий горный уступ и крикнул:
— Молодой хозяин поместья!
Вокруг лишь шумел ветер в траве, не было никакого ответа.
Он уже спустился к самому подножию обрывов, Фу Вэньцзе определенно должен находиться где-то поблизости, но в кромешной тьме хоть глаз выколи, а захватить с собой фонарь во время стремительного прыжка он не успел — найти человека в одиночку прямо сейчас было попросту невозможно.
Дан Чао глубоко вздохнул, и в груди защипало от подступившей к горлу горячей крови.
Прыгнув вниз, он тоже не удержался на ногах; падение оказалось слишком резким, так что внутренних травм было не избежать. Но сейчас не время отдыхать — Фу Вэньцзе нужно отыскать до того, как разыграется проливной ливень, иначе, даже если тот еще жив, ему не пережить ледяную осеннюю бурю.
Прижав руку к правому боку, Дан Чао на мгновение замер, переводя дыхание. Как только глаза чуть привыкли к царившей вокруг тьме, он вдруг заметил впереди в траве неясно темнеющий силуэт.
— Молодой хозяин поместья!
Он быстро подошел и перевернул лежащего человека. Беглый осмотр подтвердил: перед ним действительно Фу Вэньцзе, только лицо сплошь залито кровью и измазано грязью — видать, при падении его изрядно исцарапало. К тому же дыхание и пульс были донельзя слабыми, опоздай он еще на полчаса, и от парня наверняка ничего бы не осталось.
Стиснув зубы, Дан Чао начал вливать внутреннюю энергию в грудь Фу Вэньцзе. Теплая волна постепенно растеклась по телу, и лишь спустя какое-то время он почувствовал, как сердце молодого хозяина забилось чуть ровнее, и наконец позволил себе выдохнуть.
Как же теперь подняться наверх?
Дан Чао поднял голову и бросил взгляд на отвесный склон.
Тут же его брови дернулись, словно из мрачной густоты ночи до него донесся острый запах какой-то зловещей угрозы.
— Вжух!
Вспышка молнии рассекла небеса, озарив окрестности Виллы Ковки Мечей мертвенно-белым светом.
В этот самый миг — в одно мгновение ока — длинная тень протянулась сзади, изогнувшись змеей, и что-то в чужой руке взметнулось высоко вверх!
Зрачки Дана Чао сузились до предела; подобно сорвавшемуся с места гепарду, он резко развернулся и выбросил назад кулак!
Однако было уже слишком поздно.
Раздался тяжелый металлический удар, в затылок словно ударили со страшной силой — казалось, мозги готовы брызнуть во все стороны прямо из черепной коробки, и в тот же миг в глазах у него потемнело!
Он даже не успел разглядеть, кто совершил нападение, как рухнул в бездонную пусковую воронку беспамятства.
Кто я такой?
Где это я?
Кулаки сыпались градом, ругань, тумаки, пронзительный плач детей вокруг — все это казалось далеким и нечетким.
Это же...
Маленький Дан Чао отчаянно сжался в комок под градом ударов, крепко прижимая к груди половину грязной лепешки, и терпел глухую боль, разрывающую грудь, спину и ноги.
В животе жгло от голода, все тело в крови и пыли выглядело до омерзения грязным — пожалуй, он казался куда более жалким, чем тощая ободранная шавка, которую пинают прохожие.
Я умираю, смутно подумалось ему.
Умираю.
Полог палатки вдруг взметнулся, до слуха донеслись отчетливый гомон рыночной толпы и конское ржание, а рабовладелец издалека выкрикнул пару фраз на чужеземном наречии.
— Эй! Эй, перестань бить!
— Куба велел привести его!
— Прекрати! — Шум вокруг немного утих, и зазвучал хриплый голос хунну:
— Кто-то хочет купить его.
Тощий силуэт возник в проходе палатки, отбрасывая длинную тень в полосу света, падающего снаружи, после чего вошел внутрь и остановился.
Перед маленьким Даном Чао предстала пара потрепанных серых кожаных сапог, густо покрытых пылью, но с крепкими медными заклёпками — на вид очень прочных.
Он рефлекторно сжался.
Такие крепкие сапоги оставят на теле жуткую боль, если ими пнуть, он-то знал.
Однако долгое время ничего не происходило: ни брани, ни пинков, и пара этих сапог даже не собиралась куда-либо сдвигаться с места.
Маленький Дан Чао наконец с трудом приподнял голову и через застилающую взор пелену слез и крови попытался разглядеть того, кто стоял перед ним.
В контровом свете молчаливо застыл человек. Его ладная фигура была укутана в слегка пожелтевший плащ из грубой ткани, за спиной старыми ремнями был обмотан длинный меч, а от всего его облика веяло неушедшей пылью дальних дорог — он смотрел на мальчика сверху вниз.
Лицо этого человека скрывала серебряная маска, закрывавшая большую часть лица выше носа, но по мягкому изгибу подбородка все же угадывалась его крайняя молодость.
Маленький Дан Чао со своей истерзанной плотью отполз назад, лицо его выражало настороженность, а в глубине глаз проступила смесь удивления, страха и толики затаенной надежды.
Человек наконец тяжело выдохнул, небрежно выронил из-под плаща мешочек, который с глухим стуком упал на землю перед рабовладельцем, и из горлышка выкатился целый ряд связок медных монет.
Затем он наклонился и протянул Дану Чао руку.
Это была ладонь с чуть растопыренными пальцами, обращенная вверх — покрытая мозолями от меча, но при этом точеная, сильная и красивой формы.
— Я купил тебя.
Его темные, сосредоточенные глаза за маской встретились с взглядом Дана Чао, и он произнес:
— Пойдем со мной.
Глубоко в Великой пустыне редко встретишь жилье. Ветер мчался от далёкого горизонта, пролетая над бесконечной чередой барханов, редкими рощами тополей-хуян и скрытыми далеко под землей временными реками.
Здесь был их дом.
Сложенная из глиняных кирпичей мазанка, пустой клочок земли вокруг, обнесенный камнями — считай, двор, а по периметру росли какие-то неизвестные кустарники и сорная трава.
Сильный ветер трепал тяжелый войлок на крыше, издавая хлопающие звуки.
Снаружи послышался плеск воды, и мгновение спустя юноша откинул потрепанную занавеску, вошел в комнату и протянул Дану Чао чашку воды и несколько лепешек.
— Ешь.
Лепешка была мягкой, с едва заметным золотистым отливом. Маленький Дан Чао никогда прежде не пробовал мягкого хлеба; ощутив запах баранины, он сглотнул слюну и спросил:
— Зачем ты меня купил?
Детский голос звучал на редкость хрипло от побоев и ран — стоило заговорить, как в горле вставал застарелый железный привкус крови.
Юноша присел в углу комнаты и лишь спустя долгое время ответил:
— Ни к чему.
Дан Чао настороженно произнес:
— Я...
— Тебе не нужно знать.
— ...Тогда кто ты такой?
Юноша наконец повернул голову и посмотрел на него, но взгляд его был долгим и отрешенным — казалось, сквозь маленькую фигурку Дана Чао он смотрел куда дальше.
Лишь спустя долгое время он заговорил, и голос его прозвучал донельзя ровно:
— Этого тебе тоже знать ни к чему.
У маленького Дана Чао появился новый хозяин, но не было и намека на то, что его собираются бить.
Вечером юноша принес воды и велел Дану Чао раздеться, после чего при свете масляной лампы влажной тряпкой тщательно вымыл все его испачканное тело. Стоило тряпке коснуться синяков, багровых кровоподтеков или содранной до мяса плоти, мальчик невольно вздрагивал от боли, и этот звук смешивался с завыванием холодного ветра за окном.
Закончив, юноша отложил тряпку, задул лампаду и бросил:
— Спи.
Полумесяц в пустыне сиял крупно и ярко, заглядывая в окошко так отчетливо, что были видны даже мелкие трещины на полуразрушенных глинобитных стенах.
Маленький Дан Чао высунул голову из-под одеяла и посмотрел на юношу, спавшего на циновке вполуоборота.
Тот не снимал маску даже во сне, щека его скрывалась в тени, а грудь мерно и слабо вздымалась. Завернутый в старые тряпки меч лежал у изголовья, а ладонь касалась рукояти — так чутко, будто он мог проснуться в любую секунду.
Затаив дыхание, Дан Чао поглазел на него еще немного, затем на цыпочках, словно вор, соскользнул с лежанки, прокрался мимо циновки и отворил дверь.
Ночная пустыня под лунным светом казалась серебряной, вдали расстилалось бескрайнее звездное море, Млечный Путь пересекал небосвод, а в порывах ветра чувствовался ледяной, едва уловимый солоноватый запах.
Бежать?
Жжение в желудке от привычного голода никуда не делось, а избитая спина и ноги все еще тупо ныли. Маленький Дан Чао опустил голову и постоял так с минуту, тяжело дыша, после чего сдержанно и тихо затворил дверь.
Он хромая вернулся к циновке, забрался обратно на лежанку и уставился в густую, нерастворимую тьму ночи, прислушиваясь к ровному дыханию юноши.
Маленький Дан Чао закрыл глаза и, разрываемый тревогой, настороженностью и неодолимой сонливостью, быстро провалился в темный омут сна.
Раны на теле заживали день за днем: затягивались, покрывались корочками, а по краям выступали белесые шрамы.
Дан Чао все ждал дня, когда его заставят работать, но этого не происходило.
Каждое утро юноша уходил спозаранку: ездил верхом, охотился, выменивал добычу на соль на захудалом рынке среди кочевников на окраине пустыни, принося домой лепешки и соль. Иногда в его узелке находились овечье молоко или вяленое мясо, но сам он почти не притрагивался к ним, словно недолюбливая этот резкий запах.
Из костей животных он вырезал разные мелочи; однажды Дан Чао увидел висящий на окне серовато-желтый иссушенный коготь, осторожно потрогал его и спросил:
— Что это?
Юноша откинул полог и вошел в хижину, снимая со спины длинный лук и колчан со стрелами, даже не повернув головы.
— Орел.
Дан Чао видел орлов.
Раскинув мощные крылья, сокол стрелой проносился по синеве небес, улетая в неведомую даль и оставляя внизу лишь крошечную черную точку.
Он тайком снял тот орлиный коготь, повесил себе на шею и спрятал под одеждой, вплотную к коже на груди.
Юноша, пожалуй, ничего не заметил, а если и заметил, то не придал значения. Вечером его взгляд скользнул по пустому подоконнику, но он не произнес ни слова.
Глубокой ночью того дня Дан Чао снова украдкой выскользнул из дома и замер посреди двора, подставляя лицо ветру, дующему из глубин пустыни. В тощей груди мальчишки часто-часто билось сердце, он протянул руку и прижал ее к груди — твердый коготь впился в ладонь.
Он долго-долго колебался: впереди, под луной, раскинулись бескрайние, уходящие за горизонт барханы.
— Вон та звезда — Сердце Скорпиона, — раздался голос позади.
Дан Чао обернулся: укутанный в сероватый плащ юноша стоял у входа в мазанку, задрав голову к сверкающему Млечному Пути.
— ...
Дан Чао тоже поднял голову, и какое-то время во дворе царила тишина — лишь вечное звездное море молча сияло над их головами.
— ...А вон та часть?
— Сияние Ковша и Быка.
— А те две звезды — это...
— Небесная Ось и Ковш.
Под звездами простиралось безмолвное песчаное море, откуда-то издалека доносились бродячие волчьи завывания.
Дан Чао опустил голову, молча впиваясь ногтями в ладонь, а юноша развернулся и толкнул скрипучую деревянную дверь.
— Ступай спать, — бросил он через плечо.
Тот короткий ночной разговор так и остался словно никогда не происходившим — о нем больше никто не заикался. Дан Чао внимательно и настороженно продолжал наблюдения, словно волчонок, одаренный шрамами и оттого полный недоверия, но разгадать хоть что-то по спокойному лицу юноши под маской было абсолютно невозможно.
Юноша заботился о Дане Чао — но это была казенная, холодная и отстраненная забота. Кормил, поил, ни во что не вмешивался, почти не раскрывал рта и практически не разговаривал. Ближе к закату он садился на крышу и глядел на далекое заходящее солнце, чьи лучи красили пустыню слоями золотистой воды, разливаясь до самого края земли и поглощая его одинокую тощую фигуру в длинном потоке света.
Кто же этот человек? — думал Дан Чао.
Откуда он пришел? Когда уйдет?
Вдруг он в один прекрасный день исчезнет столь же внезапно, как и появился, и оставит его одного посреди этого бескрайнего, безлюдного мира?
Раны на теле Дана Чао в конце концов понемногу зажили. Когда сезон ветров миновал, корочки на его спине и ногах отвалились, а на обветренной грубой коже остались лишь бесчисленные шрамы — глубокие и мелкие, причудливой формы, молчаливо напоминавшие о пережитых годах полуголодного скитания.
Однажды ночью он проснулся справить нужду и на обратном пути заметил, что юноша лежит на циновке вполуоборота, а его меч по какой-то причине выскользнул из ножен на пару дюймов, и лезвие отливало при лунном свете кольцами бледно-голубого холодного сияния.
Маленький Дан Чао отроду не видал такого света — безупречно прекрасного, чистого и притом пугающе ледяного. От него веяло таким ужасом, какого он не испытывал ни перед какими железками, будь то страшные железные клещи хозяина, кочерга или окровавленные железные цепи, которыми пробивали ключицы взрослым рабам; мороз пробегал по самому его позвоночнику.
Он постоял у циновки какое-то время, не моргая и тяжело дыша.
Наконец, не выдержав, он медленно присел на корточки и протянул руку, желая легонько коснуться чистейшего бирюзового лезвия, похожего на застывшую воду.
И в этот самый миг юноша, не открывая глаз, перехватил его запястье обратным хватом и с молниеносной силой швырнул его на пол!
— Ах!
Не успевший опомниться Дан Чао со всего маху ударился спиной о землю, и тут же сверху навалилась тяжесть — юноша перевернулся, оседлав его, а обнаженный меч с металлическим звоном уперся прямо в его горло!
Все случилось в мгновение ока, и прежде чем мальчик успел осознать боль, дыхание смерти окутало его с ног до головы.
Это был поистине первый раз в его жизни, когда он оказался так близко к подлинной смерти.
Стоило надавить еще на полдюйма, и лезвие запросто перерезало бы трахею, с легкостью срубив шейные позвонки, словно кусок тофу.
Дан Чао затрясся в лихорадке, заметив, как юноша открыл глаза под луной.
Они замерли друг напротив друга — один внизу, другой наверху, и в темноте царила такая тишина, что не было слышно даже дыхания.
— ...Больше так не делай, — наконец промолвил юноша, убирая меч обратно в ножны. Голос его все еще звучал со сна, слегка хрипло. — Поплатишься жизнью.
Маленький Дан Чао наконец решился на побег: он знал, что неподалеку должны быть селения, но понимал, что отправляться в путь холодной ночью в пустыне не стоит — лучше всего в первой половине дня.
Юноша подстрелил песчаную лисицу, выпотрошил ее, повесил тушку сушиться за домом, а шкурку собрался отнести на рынок на соль. Он ушел в разгар дня, и Дан Чао выждал, пока следы копыт у порога сравняет ветер, после чего достал из-под лежанки припасенные воду и лепешки, сбегал за дом, снял половину вяленого мяса и сунул в узелок, на мгновение засомневавшись, но потом вернув половину на место.
Покинув двор, он поднялся на бархан и оглянулся: глинобитная мазанка одиноко торчала среди бескрайнего моря желтого песка, словно уплывающая вдаль одинокая лодка посреди океана.
Прощай, подумалось ему.
Спасибо тебе, незнакомец.
Если у каждого ребенка в детстве были попытки сбежать из дома, то для Дана Чао это стало первым в его жизни долгим путешествием.
Тот поход врезался в память настолько глубоко, что еще несколько лет отчетливо стоял перед глазами, пока его не вытеснил другой побег — куда более страшный и отчаянный.
Под палящим солнцем грубый песок быстро протер обувь насквозь, натерши на ступнях гигантские водяные волдыри, и каждый шаг отзывался дикой болью. Хотя запасы воды рассчитывались строго по глоткам, ребенку, не имевшему ни малейшего представления о пустыне, было трудно противостоять скорости испарения влаги; истощение и жажда затянули его губы коркой, в глазах потемнело, и он потерял способность ориентироваться.
К закату он двигался вперед почти на чистой силе воли, пережив самый жаркий и засушливый период. Вскоре сгустились сумерки, наступила ночь, пустыню укрыл медленно поднимающийся месяц, и лютый холод забрал последнее тепло из крупиц песка.
Маленький Дан Чао остановился.
Со всех сторон простирались бескрайние барханы, вокруг царила мертвая тишина, а взору открывалась лишь унылая белизна.
Ветер занес его следы, дорога назад сгладилась и стерлась, не оставив ни единого свидетельства его существования.
Дан Чао шевельнул пересохшими губами, словно собираясь прошептать имя юноши, но из горла не вылетело ни звука.
Его голос окончательно пропал от охрипнутости.
К тому же он отроду не знал имени этого человека.
Дан Чао рухнул на землю, выпил до дна остатки воды из бурдюка, отбросил пустую кожаную флягу в сторону и плашмя рухнул на ледяной песок.
Осенний Млечный Путь протянулся через все небо, сияя в пустыне с необычайной четкостью и превращаясь в бушующий звездный прилив. Мир, подобно первородной колыбели, мягко укутывал истерзанное тело мальчика — ласковый, жестокий и безбрежный, унося последние крохи его сознания в вечную бездну.
Там больше никогда не будет голода.
Ни долгого страха, ни отчаянного одиночества.
— Сердце Скорпиона... Сердце Скорпиона...
В ту похожую ночную пору юноша в грубом плаще вглядывался в небеса, указывая вдаль на необъятное звездное скопление:
— Небесная Ось, Поясница, Ковш...
Маленький Дан Чао судорожно вскинул руку, уцепился за песок и с трудом перевернулся.
Он прополз пару шагов, свалился, но через секунду пополз снова, безумно вглядываясь в ту сторону, откуда пришел.
И в тот самый миг его расфокусированные зрачки резко сузились.
Неподалеку на бархане полыхали на ветру полы одежды юноши, а его тощая фигура казалась бесконечно длинной в лунном свете.
Он протянул Дану Чао руку, на которой мирно лежал тот самый орлиный коготь, и произнес низким и спокойным голосом:
— Ты кое-что обронил.
Они смотрели друг на друга, и невыразимое чувство вдруг поднялось со дна души маленького Дана Чао, подступая к самому горлу.
Однако он пересох настолько, что у него не осталось даже слез, а в груди слышалось лишь хриплое, уродливое дыхание, после чего он с невесть откуда взявшейся силой вскочил на ноги:
— Ты... ты пришел убить меня?
Юноша покачал головой.
— Зачем же ты пришел?
Просвистел острый зимний ветер, издалека донесся одинокий волчий вой — бродящие хищники постепенно удалялись вслед за восходящей луной.
— Я пришел забрать тебя домой, Дан Чао, — наконец вымолвил юноша.
— У тебя есть место, куда ты должен вернуться, а я — тот, кто отведет тебя туда.
В глазах маленького Дана Чао медленно зарождалось изумление, сомнение и растерянность, в то время как лицо юноши за маской оставалось совершенно беспристрастным. Они долго глядели друг на друга, а поднимающийся серп луны менял углы их теней, пока Дан Чао наконец хрипло и дрожаще не выдавил:
— Кто... кто ты в конце концов такой?
Юноша опустил ресницы, а затем протянул руку и снял маску.
В тот же миг эмоции на лице маленького Дана Чао сменились иным потрясением.
Юноша посмотрел на него: глубокий, ровный взгляд и прекрасные, безмятежные черты лица. В этот миг во всей вселенной не сыскалось бы никого красивее него; звездный и лунный свет переливались над пустыней, словно весь мир окрасился нежным и тусклым сиянием, унося все боли и отчаяния прочь, вдаль.
— Моя фамилия Се, имя — Юнь.
— Юнь от слов: овеянные бурей осенние облака севера.
— Один день учитель — отец на всю жизнь, отныне я твой наставник.
Под звездным небом пустыни вилась длинная цепочка следов: Се Юнь нес на спине одиннадцатилетнего Дана Чао, направляясь к неказистой хижине, сложенной из камней.
Там горела теплая лампадка, фитиль потрескивал, ярко и отчетливо сияя во тьме.
— Учитель...
— М?
— Куда, по-твоему, мы вернемся?
Се Юнь повернул голову на юг, спустя мгновение отвел взгляд и легко вздохнул.
— Наступит и этот день... — ответил он невпопад, и белые клубки пара слетели с его губ, растворившись без следа в морозной осенней ночи Мобэя.
•
В то же самое время у подножия обрывов Виллы Ковки Мечей.
Вспышка молнии в очередной раз осветила небосвод, грянул оглушительный гром, и из ночных небес хлынул яростный ливень.
— ...Ха... ха...
Под проливным дождем Дан Чао зажмурил глаза, его мышцы напряглись до судорог, а на пальцах вздулись страшные жилы. В следующее мгновение он резко рванулся вперед и по рефлекторной привычке выхватил меч — Семизвёздный Лунъюань издал оглушительный рев!
Взмах!
Белый свет рассек пелену дождя, ярость меча взметнулась вверх и сокрушила в щепки окрестные скалы!
— Се... — путающиеся мысли в голове Дана Чао не давали покоя, он крепко зажал виски пальцами и сквозь зубы бессознательно выговорил два слова: — ...Се Юнь!
http://bllate.org/book/39234/4955005
Сказали спасибо 0 читателей