Народ окружил ворота уездной управы плотной толпой в несколько рядов. Со всех сторон раздавались голоса, стоял оглушительный гомон.
Слуги семьи Е втолкнули Лю Чжи и остальных в управу, после чего остались сторожить у входа. Двое охранников, установив носилки в судебном зале, тоже поспешно вышли наружу.
Юй Шуда не растерялся и проворно ухватил одного из охранников.
— Лицо у тебя знакомое. Ты ведь охранник из дома дядюшки Е? Кого вы только что несли на носилках?
Охранник на мгновение опешил, но затем узнал в юноше сына господина Юя. Господин Юй, как и его собственный хозяин с супругом, был близким другом господина Линя.
Охранник с трудом произнёс:
— Молодой господин, только, прошу вас, не волнуйтесь, когда услышите… Это… это господин Линь.
Страшная весть обрушилась на Юй Шуда совершенно неожиданно. Его зрачки резко сузились.
— Ч-что ты сказал?! Кто?!
Охранник вкратце рассказал ему о том, что произошло. Юй Шуда и представить не мог, сколько несчастий обрушилось сегодня на семью Линь. Его охватили горе и тревога. Ведь его отец с матерью ещё ничего не знали! А тётушке Мэн наверняка сейчас требовалась помощь.
Но самому ему необходимо было остаться здесь и присмотреть за Няньчжао, поэтому он обратился к обоим охранникам:
— Кто-нибудь из вас знает дорогу к нашему дому? Поспешите сообщить моим родителям о случившемся и попросите их наведаться к дядюшке Линю.
Один из охранников сразу откликнулся:
— Я знаю, молодой господин. Обычно именно я отношу господину Юю праздничные подарки.
— Отлично! Тогда передай им моё сообщение.
Юй Шуда поспешно принялся шарить в одежде, намереваясь дать ему немного денег за хлопоты, но ничего не нашёл.
В этот момент молодой человек с парчовым поясом своевременно протянул охраннику тридцать медных монет.
— Благодарю за труды.
Юй Шуда посмотрел на него с искренней признательностью.
— Спасибо, брат Цинь. Завтра верну тебе деньги.
Охранник попытался отказаться:
— Ну что вы, как же можно! Наш господин и семья молодого господина близки словно родные…
Цинь Фэнъянь слегка придержал его руку сложенным веером.
— Не отказывайся. Семья Юй занимается обжигом фарфора, их усадьба находится за городом, а путь туда неблизкий. Пока сходишь туда и обратно, уже стемнеет. Возьми деньги, купи себе воды в дороге и поторопись.
Да на эти деньги можно было не только напиться воды, но и поесть чего-нибудь простого. Однако дело было срочным, поэтому охранник больше не стал отказываться.
— Хорошо, сейчас же отправлюсь!
Он ловко протиснулся сквозь толпу и исчез из виду.
Юй Шуда ничего не знал о подробностях дела и мог лишь стоять у ворот управы, тревожно вытягивая шею в надежде разглядеть происходящее внутри.
— Что же теперь делать? Няньчжао никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным. А вдруг… вдруг…
Один из товарищей по учёбе попытался его успокоить:
— Не тревожься. Судя по словам охранника, этот старший брат твоего названого брата умеет брать дела в свои руки.
Охранник семьи Е согласно кивнул:
— Именно так! Поначалу в доме царил полный беспорядок, но стоило молодому господину Цин появиться, как он сразу взял положение под контроль.
— Но сколько ему ни дай, всё равно ведь всего шестнадцать или семнадцать лет! Даже взрослый мужчина за тридцать, оказавшись перед судом, может трястись от страха. А если юноша скажет или сделает что-нибудь не так и тот выходец из военного сословия вновь обрушит на него свой гнев… Хм!
При упоминании помощника уездного начальника студент презрительно фыркнул.
— Да что тут скажешь! Повезло же человеку заручиться покровительством столь высокопоставленного сановника.
Они сами десятилетиями корпели над книгами, но до сих пор так и не смогли получить степень цзюйжэня. Ещё досаднее было то, что прежде над помощником уездного начальника хотя бы стоял сам уездный начальник. Кто же мог предположить, что тот отправится на родину совершать траурные обряды по умершему родственнику, а этот выходец из военного сословия получит такую прекрасную возможность возвыситься!
— По-моему, стоит такому грубому человеку, жадному до заслуг, столкнуться с делом об убийстве, как он становится похож на хищного волка, почуявшего кровь: вцепится и ни за что не отпустит.
— Совершенно верно. Молодой господин Цин всё-таки недостаточно хорошо всё обдумал и допустил роковую ошибку. Отправился искать справедливости у военного! Да этот человек разбирает судебные дела так же искусно, как Чжан Фэй вышивает цветы*.
(ПП: Чжан Фэй - легендарный полководец эпохи Троецарствия, известный грубой силой, вспыльчивостью и отсутствием изящества. Так говорят, когда человек берётся за дело, к которому совершенно не приспособлен.)
Студенты один за другим отпускали язвительные замечания в адрес помощника уездного начальника.
Слуги и охранники семьи Е виновато сглотнули и незаметно отодвинулись подальше от них, словно вовсе не были с этими людьми знакомы.
— Вы его успокоить пытаетесь или ещё сильнее напугать? — Цинь Фэнъянь прищурился, прерывая язвительные рассуждения товарищей. — Сейчас такое серьёзное дело происходит, а вы вместо того, чтобы как следует подумать, чем помочь названому младшему брату Шуда, словно только и ждёте, чтобы помощник уездного начальника воспользовался этим делом ради очередной заслуги. Тогда у вас появится новый повод посмеяться над ним!
Цинь Фэнъянь вырос в богатой семье и в повседневной жизни отличался общительностью и умением ладить с самыми разными людьми. Однако когда дело касалось чего-то важного, он не терпел легкомыслия и безошибочно распознавал скрытые намерения окружающих.
Студенты смущённо забормотали:
— Да мы вовсе не это имели в виду…
Заметив, что Юй Шуда от страха побледнел, они поспешили сказать ему несколько утешительных слов.
Долго хранивший молчание Ю Тинхань наконец неторопливо произнёс:
— Возможно, всё не так уж плохо.
Юй Шуда резко поднял голову. Он всегда доверял этому необычайно одарённому товарищу по учёбе и теперь посмотрел на него с надеждой.
— Господин Ян получил звание чжуанъюаня, заняв первое место на столичных дворцовых экзаменах в восемнадцатом году правления Вэньхуа. Сначала он поступил в Академию Ханьлинь на должность редактора, затем стал наставником наследного принца, а ныне занимает пост левого заместителя министра ведомства чинов. Он честен и неподкупен, а его заслуги на государственной службе весьма значительны. Вы все читали сочинения господина Яна и знаете, что он умеет по малому видеть главное. В его трудах нет пустых, напыщенных рассуждений: каждый изложенный им принцип представляет собой продуманную меру государственного управления, направленную на благо народа. Поэтому я верю, что, выбирая этого человека на должность чиновника, господин Ян руководствовался вескими соображениями.
Цинь Фэнъянь согласился:
— Брат Ю совершенно прав. Перевести человека из военного сословия на гражданскую чиновничью службу и столь необычным образом повысить его в должности - значит, этот человек непременно обладает какими-то исключительными способностями.
Хотя в нынешней династии военачальники занимали довольно высокое положение, настоящим влиянием при дворе пользовались либо наследственные командующие военными соединениями и тысячники, либо те, кто прошёл установленный путь военных экзаменов и получил степень военного цзюйжэня или звание военного чжуанъюаня.
Младший знаменный командир гарнизонных войск, даже отличившись в сражениях, мог дослужиться самое большее до сотника. А солдату полевых войск, сколько бы врагов он ни перебил на поле боя, в лучшем случае светила должность командира тысячи. Приходилось постоянно рисковать жизнью, а продвинуться по службе всё равно было невероятно трудно. Военным в этом отношении приходилось куда хуже, чем гражданским чиновникам.
Остальные студенты не вполне разделяли такое мнение. Однако два наиболее авторитетных товарища уже высказались, и возражать им было неловко, поэтому они ограничились уклончивым согласием:
— В ваших словах тоже есть резон. Брат Шуда, не стоит так сильно тревожиться.
На душе у Юй Шуда стало значительно спокойнее.
Поскольку дело касалось человеческой жизни, дежурный судебный писец немедленно отправил человека за помощником уездного начальника.
Вскоре один из служителей управы ударил в барабан и громко возгласил:
— Судебное заседание начинается!
Стоявшие двумя рядами по обе стороны зала судебные служители дружно подхватили:
— Вэй-у*!
(ПП: «Вэй-у!» - ритуальный возглас приставов в суде. Они громко тянули «вэй-у», чтобы напугать, внушить благоговение и создать атмосферу власти.)
Прежде, когда Линь Цзицин видел подобные сцены по телевизору, они вызывали у него лишь снисходительную улыбку. Однако теперь, оказавшись здесь лично, он почувствовал, что в могучих, раскатистых возгласах служителей и одновременных ударах судебных посохов о землю таилась грозная, суровая сила.
Но Линь Цзицин знал, что ему нечего скрывать, а потому и бояться было незачем: у того, кто стоит прямо, и тень не будет кривой.
Лю Чжи же вытолкнули в судебный зал совершенно неподготовленным. При виде происходящего ему почудилось, будто чья-то огромная рука разом стянула кожу на всём его теле, заставив напрячься до боли. Он без конца сглатывал слюну, а мысли беспорядочно метались в голове.
Но теперь, когда дело зашло так далеко, страхом ничего не исправишь! Оставалось лишь упорно стоять на своём и ни в чём не признаваться. Он лихорадочно напрягал ум, подбирая слова для предстоящих ответов.
Двое младших продавцов, стоявших позади него, были ещё молоды. Они распростёрлись на земле и дрожали, словно больные чумой куры.
Через церемониальные ворота в главный зал вошёл мужчина в чиновничьем одеянии синевато-зелёного цвета. Увидев его, Линь Цзицин несколько удивился. Под влиянием телевизионных сериалов он представлял себе помощника уездного начальника мужчиной лет сорока с короткой бородкой, но никак не ожидал встретить столь молодого человека. На вид тому было всего двадцать три или двадцать четыре года.
Мужчина был высоким, статным, с прямой осанкой. Высокая переносица и глубоко очерченные черты лица придавали ему необыкновенно привлекательный облик. Он небрежно обвёл взглядом шумевших внизу людей, и уголки его красивых тонких губ слегка приподнялись, словно в едва заметной, насмешливой улыбке. Однако в узких, удлинённых глазах застыл такой леденящий холод, что от одного взгляда на него становилось не по себе.
Толпа у ворот управы разом умолкла, словно всем одновременно перехватили горло. В одно мгновение воцарилась полная тишина. Люди со страхом смотрели на вошедшего.
Лу Миньчжоу чинно уселся за судейский стол и поочерёдно окинул взглядом всех собравшихся в зале. Впереди стоял юноша лет шестнадцати-семнадцати. Он держался совершенно прямо, с суровым выражением красивого личика. Его изящные тонкие губы были плотно сжаты, а большие, ясные и блестящие глаза смотрели уверенно, без малейшего следа страха. Позади него находился другой юноша, ещё моложе первого, с покрасневшими, опухшими от слёз глазами и лицом, исполненным скорби.
Рядом с ними стояли носилки, накрытые белой тканью. По другую сторону носилок находились шестеро мужчин, разделившихся на две группы по трое. Их выражения лиц и манера держаться заметно различались.
— Кто вы такие и по какому делу явились? — обратился Лу Миньчжоу к стоявшему впереди юноше.
Его голос звучал мягко, глубоко и чисто.
Линь Цзицин громко и отчётливо ответил:
— Докладываю, господин. Этот простолюдин носит фамилию Линь, имя Цзицин, родился в двадцать пятом году правления Вэньхуа, является гээром и происходит из Аньчжоу. Из-за несчастья, постигшего мою семью, я приехал искать приюта у своего дяди по материнской линии, проживающего в уезде Динсин. Вот моё дорожное разрешение.
Он достал из-за пазухи необходимые документы. Судебный служитель подошёл, принял их и положил перед помощником уездного начальника. Лу Миньчжоу опустил глаза и бегло просмотрел указанные сведения. Юноша родился пятнадцатого числа первого месяца, в Праздник фонарей, и ему только что исполнилось семнадцать лет. Причина поездки была записана так: «Отделился от семьи родного отца, не имеет никого, на кого мог бы положиться».
В толпе, собравшейся у ворот управы, вновь поднялось волнение.
— Так это и есть племянник семьи Линь? Помнится, его отец довёл до смерти и его матушку, и деда по материнской линии, а потом возвёл свою любовницу в положение законной хозяйки дома.
— Именно! Ещё и семи дней после смерти его матери не прошло, а ту женщину уже ввели в дом как законную супругу. Тьфу! Ни стыда ни совести!
— Ого! Когда же такое случилось?
— Да много лет назад, когда мальчику лет шесть или семь было. У его отца сердце и лёгкие чернее сажи на дне котла. Говорят, он каждый день держал ребёнка взаперти во дворе, не позволял навещать бабушку и запрещал родственникам по материнской линии приходить к нему. Даже когда дедушка умер, мальчика не отпустили попрощаться.
— А как же он теперь вернулся? Отец умер?
— Такому негодяю и подохнуть не жалко!
— Бедный ребёнок! Даже представить страшно, как он прожил все эти годы.
…
Обрывки разговоров долетели до ушей Лу Миньчжоу. Его взгляд скользнул по перечню вещей, указанных в дорожных документах, а затем по чиновничьим печатям. После этого он слегка поднял глаза и небрежно посмотрел на шумевшую толпу.
Годы кровопролитных сражений на поле боя пропитали его существо убийственной суровостью. Даже когда лицо оставалось совершенно бесстрастным, исходившие от его взгляда холод и грозная решимость заставляли окружающих чувствовать мороз по коже. Народ мгновенно умолк. Люди невольно затаили дыхание, не смея смотреть ему в глаза из страха навлечь на себя гнев.
Линь Цзицин сохранял серьёзное выражение красивого личика, но в душе у него тревожно колотилось сердце. Украдкой он принялся наблюдать за лицом Лу Миньчжоу. Всё-таки он находился в древнем мире, где «сыновняя почтительность считалась основой управления Поднебесной». Случаи, когда незамужний гэр отделялся от родного отца, были чрезвычайно редки. Линь Цзицин опасался, что это обстоятельство произведёт на помощника уездного начальника дурное впечатление и помешает ему в дальнейшем вести дело.
Пока он размышлял об этом, его взгляд внезапно встретился с парой бездонных глаз, в глубине которых, однако, таилось едва уловимое тепло. Похоже, у господина чиновника не сложилось о нём плохого мнения.
Линь Цзицин облегчённо вздохнул и продолжил:
— Сегодня, в начале часа Чэнь, этот простолюдин выехал из окружного города Аньчжоу и направился в уезд Динсин. Во вторую четверть часа Вэй я прибыл в дом дяди и обнаружил, что там царит полный переполох.
— Моего дядю звали Линь Чжэнъян. Он был уроженцем уезда Динсин, родился во втором году правления Вэньхуа и более двадцати лет занимался торговлей, путешествуя между севером и югом. Десять дней назад он отправился на юг по торговым делам в сопровождении этих троих продавцов…
Линь Цзицин протянул раскрытую ладонь в сторону Лю Чжи и его спутников.
— Сегодня, в начале часа Вэй, они доставили домой тело моего дяди. Главный среди них - Лю Чжи, старший продавец и телохранитель дяди, служивший ему много лет. По его словам, пять дней назад возле Гоуцзыба на них напали горные разбойники, от рук которых мой дядя и погиб. Тётушка вынуждена оставаться дома, чтобы присматривать за престарелой матушкой и младшим сыном, поэтому она поручила мне и моему двоюродному брату Линь Няньчжао явиться сюда и заявить о случившемся.
Каждое дело следовало разбирать по порядку, поэтому Линь Цзицин пока не спешил рассказывать о злодеяниях Гао Чуна и его подручных.
Дежурный судебный писец записывал показания и то и дело одобрительно кивал. Не так уж часто ему доводилось встречать человека, способного столь ясно и последовательно излагать обстоятельства дела. Юноша рассказывал обо всём сам, без запинки и лишней суеты, так что не приходилось раз за разом возвращаться к одним и тем же вопросам. Работы у писца сразу заметно поубавилось.
Наблюдавшие за разбирательством жители, слушая спокойный и обстоятельный рассказ Линь Цзицина, украдкой переговаривались между собой и одновременно следили за выражением лица помощника уездного начальника. Прежде, когда судебные дела разбирал сам уездный начальник, простолюдинам разрешалось присутствовать на слушаниях, но издавать хоть какие-нибудь звуки строго запрещалось. Стоило кому-нибудь нарушить тишину, как судебные служители тут же хватали виновного и награждали его палочными ударами.
Однако нынешний государь очень любил театральные представления. Увидев, как в пьесах простолюдины нередко участвуют в судебных разбирательствах и подсказывают судьям, он под влиянием внезапного порыва решил последовать примеру театра и изменить установленные правила. Разумеется, министры принялись отговаривать его, поэтому императору пришлось пойти на уступку и ограничиться тем, что зрителям разрешили обсуждать происходящее. Впрочем, окончательное решение всё равно оставалось за чиновником, ведущим разбирательство. Если тому не нравился шум, он мог трижды ударить по судейскому бруску и строго приказать:
— Запрещаю шуметь!
Убедившись, что тихий гул разговоров не вызвал у помощника уездного начальника недовольства, собравшиеся облегчённо вздохнули, и постепенно голоса стали звучать громче.
— Ого, так на них горные разбойники напали!
— Именно! В окрестностях Гоуцзыба этих разбойников видимо-невидимо. Бедняга!
— А по-моему, сам виноват. Знал ведь, сколько разбойников в Гоуцзыба, и всё равно туда отправился.
…
— Брат Шуда, теперь можешь немного успокоиться. Этот старший брат твоего названого брата так красноречив и уверенно излагает обстоятельства дела, что недоброжелателям едва ли удастся придраться к его словам.
— Верно. В столь юном возрасте совсем ничего не боится!
Лу Миньчжоу спокойно распорядился:
— Привести судебного лекаря для осмотра тела.
Вскоре судебный лекарь поспешно явился в зал. Служители перенесли тело покойного в сторону, чтобы тот мог тщательно его осмотреть.
Воспользовавшись этой паузой, Линь Цзицин продолжил свои показания:
— Мой дядя отправился на юг, чтобы продать женьшень. Горные разбойники годами занимаются грабежами и убийствами, поэтому наверняка позарились на столь ценные лекарственные корни. Вот они и задумали недоброе, напав на торговый обоз дяди.
— Дядя Лю и его спутники целых пять дней несли тело дяди на бамбуковых носилках, торопясь и днём и ночью, пока наконец не вернулись в уезд Динсин. Не заходя к себе домой, они сразу направились к семье Линь, заботясь лишь о том, чтобы доставить тело дяди родным. Таких людей по праву можно назвать образцом верных и преданных слуг.
С этими словами Линь Цзицин повернулся к Лю Чжи и крепко ухватился за его рукав.
— Дядя Лю, ведь всё так и было? Расскажи господину чиновнику обо всём поподробнее.
Лу Миньчжоу перевёл взгляд на его руку, но по-прежнему ничего не сказал.
Услышав, как Линь Цзицин вступается за него, Лю Чжи на мгновение растерялся. Затем он почувствовал, что юноша с силой тянет его за рукав, словно явно подсказывая, что следует придерживаться именно этой версии событий. Немного подумав, Лю Чжи решил, что молодой господин Цин и сам опасается оказаться втянутым в судебные неприятности.
От волнения он перестал здраво рассуждать и поспешно закивал:
— Всё именно так! Пять дней назад мы добрались до Гоуцзыба, когда с гор внезапно спустилась целая шайка разбойников. Они хотели отобрать женьшень, но наш господин ещё задолжал другим людям несколько сотен лян серебра и никак не мог позволить им забрать товар. Во время ссоры один из разбойников разозлился и ударил господина ножом прямо в грудь. Мы так испугались, что не посмели вмешаться, и лишь смотрели, как они силой забирают товар. Но этим злодеи не ограничились: они ещё и обыскали нас с ног до головы, отняв всё до последнего гроша. Когда они ушли, я осмотрел господина и обнаружил, что он уже перестал дышать. Мы не посмели медлить, подняли его тело и поспешили обратно.
Чтобы рассказ звучал убедительнее, Лю Чжи нарочно добавил некоторые подробности. Ведь он якобы сам был свидетелем случившегося, а потому слишком расплывчатые объяснения могли лишь вызвать подозрения.
— Эх, зачем же было спорить с такими жестокими, отчаянными головорезами? Вот и поплатился жизнью.
— Доставить тело домой было нелегко. Такие преданные слуги нынче большая редкость!
— И правда, все трое оказались хорошими работниками.
…
До ушей Лю Чжи доносились разговоры собравшихся, и, слыша столько похвал в свой адрес, он постепенно успокоился.
Но вдруг из толпы раздался чей-то голос:
— Постойте-ка, тут что-то не сходится! Гоуцзыба ведь находится неподалёку от Хэжуна, а там такие ливни идут, что по дорогам пройти невозможно, грязь чуть ли не до середины голени налипает. Если они действительно шли из Гоуцзыба и несколько дней ночевали под открытым небом, пробираясь по раскисшей земле, почему же их бамбуковые носилки такие чистые?
Ван Цюань, выполнив поручение Линь Цзицина, втянул голову в плечи и уже собирался затеряться среди людей, как вдруг его охватило жуткое чувство, словно на него устремил взгляд хищный сокол. От этого ощущения кожа на голове онемела, а по спине пробежал холодок. С нечистой совестью он украдкой взглянул в сторону помощника уездного начальника и, увидев, что тот сейчас смотрит на молодого господина Цин, наконец облегчённо вздохнул.
Наверное, он просто слишком нервничал, вот ему и почудилось.
Лу Миньчжоу смотрел на юношу, и уголки его губ едва заметно приподнялись. А ведь сообразительный малый! Он явно заметил несоответствия, но опасался, что его обвинят в ложном доносе. Поэтому сам расставлял ловушки в судебном зале, а за его пределами поручил другому человеку озвучить подозрительные обстоятельства. Столько хлопот, столько обходных манёвров - и всё ради того, чтобы разыграть перед ним это представление.
Судя по дорожным документам, у юноши имелось немалое имущество. При такой сообразительности ему вовсе не обязательно было искать покровительства дяди: он вполне мог самостоятельно обосноваться в уезде Динсин и обеспечить себе спокойную жизнь. Но всё же решил вмешаться ради родных, которых не видел больше десяти лет.
Лу Миньчжоу слишком часто доводилось наблюдать, как родственники и друзья превращались во врагов из-за корыстных интересов. Даже его собственная семья не стала исключением. В своё время гроб матери ещё стоял в траурном зале, а дяди, тётки и прочие родственники уже поспешили явиться, чтобы поделить семейное состояние…
Поэтому к людям столь достойного нрава он невольно проникался большей благосклонностью.
Когда обман Лю Чжи начали разоблачать, ему вдруг показалось, будто его бросили прямо к пылающему костру. Всё тело покрылось липким горячим потом, а в голове словно забили барабаны и загрохотали гонги - мысли окончательно смешались.
Двое младших продавцов тоже поняли, что дело принимает дурной оборот, и от страха даже головы поднять не смели.
Толпа на мгновение притихла, но затем гул разговоров вспыхнул с новой силой. Со всех сторон посыпались недоверчивые возгласы.
— И правда! Я тоже слышал, что там ливни такие сильные, что чуть ли не бедствие началось. А эти трое чистенькие, будто и не ходили никуда!
— Поглядите! На подошвах у них грязи нет, да и одежда сухая.
Впрочем, нашлись и те, кто попытался заступиться за Лю Чжи и его спутников:
— От Гоуцзыба до Аньчжоу, а потом до нашего уезда добираться несколько дней. Неужели за это время нельзя высушить одежду?
Цинь Фэнъянь неторопливо заметил:
— Первый месяц года только закончился, а на дворе такая стужа. Тут не то что под дождём промокнуть - достаточно холодным ветром обдуться, чтобы слечь с простудой. А эти трое, по их словам, проделали долгий путь под дождём и выглядят так, словно ничего не случилось.
— Вот именно! Вы только посмотрите, какая нынче погода! — наперебой соглашались жители.
— И не надо говорить, что они просто крепкие и здоровые. Да у них, выходит, тело неуязвимое - кожа медная, а кости железные! Наверное, даже разбойничий клинок их не возьмёт.
— Вы на лица их поглядите! Разве похожи они на людей, которые много дней не ели и не пили? Да они ещё и разговаривают полным голосом, будто сил у них хоть отбавляй!
Студенты, в душе питавшие обиду на помощника уездного начальника и считавшие, что сами справились бы с чиновничьими обязанностями куда лучше Лу Миньчжоу, принялись наперебой изображать из себя уездных судей и перечислять подозрительные обстоятельства. Стоявший среди толпы Е Лян недоумевал: почему эти студенты один за другим произносят именно те слова, которые собирался сказать он сам?
— Мерзавцы! — Юй Шуда был потрясён и разгневан. — Чем дядюшка Линь перед ними провинился, что они… что они…
Расследование ещё не завершилось, поэтому он не осмеливался прямо утверждать, будто именно Лю Чжи и его сообщники убили дядюшку Линя.
Один из студентов обратился к товарищу:
— Брат Ю, а что ты об этом думаешь?
Ю Тинхань не стал высказывать собственного мнения о деле и лишь ответил:
— Сначала следует дождаться заключения судебного лекаря, осмотревшего тело, а затем, опираясь на его выводы, продолжить допрос.
Вскоре судебный лекарь закончил осмотр тела, подошёл к Лу Миньчжоу и тихо доложил:
— Господин, судя по состоянию тела, смерть наступила семь дней назад. На теле покойного нет никаких следов борьбы, обнаружена лишь одна смертельная рана. Клинок вошёл со спины и прошёл насквозь через грудь. Смерть наступила от одного удара. Орудие убийства, по всей вероятности, представляло собой длинный…
— Ты утверждаешь, что пять дней назад на твоего господина напали горные разбойники в Гоуцзыба и убили его? — перебил Лу Миньчжоу.
Его лицо помрачнело, а во взгляде застыло нечто непроницаемое.
У Лю Чжи в голове царила полная неразбериха. Услышав упоминание горных разбойников, он машинально подтвердил:
— Да, именно так! Мы отправились в путь двадцать второго числа первого месяца, это я прекрасно помню. А двадцать седьмого встретили горных разбойников.
Он заранее тщательно высчитал даты, чтобы не допустить несоответствий: ведь путь отсюда до Гоуцзыба занимал пять дней.
На губах Лу Миньчжоу появилась улыбка, от которой у людей тревожно забилось сердце. Он медленно, с расстановкой произнёс:
— Согласно заключению судебного лекаря, смерть наступила семь дней назад. Кроме того, убийца нанёс удар ножом со спины.
Линь Цзицин сразу уловил главное. На его лице отразились одновременно потрясение и недоумение.
— Ч-что это значит? Как же так получилось, что дядя погиб семь дней назад? И удар был нанесён со спины?
Он с совершенно растерянным видом повернулся к Лю Чжи:
— Дядя Лю, разве ты только что не говорил, что разбойник ударил дядю ножом прямо в грудь?
http://bllate.org/book/38489/5401944
Сказали спасибо 0 читателей