Готовый перевод The Eunuch Wants to Stay Away From the Emperor / Евнух против императора: как сбежать из дворца: Глава 10

Тот гадкий тип стоял ко мне спиной, повернувшись в сторону кельи. В этот момент я увидел, как оттуда поспешно выбежал старый евнух в серо-фиолетовом облачении и черной шапке с золотой вышивкой. Он крикнул тому, первому:

— Император!

Меня прошибло холодным потом.

— Император… — старый евнух бросил на меня быстрый взгляд, тяжело перевел дыхание и, заметно присмирев, почтительно обратился к мужчине в белом: — Император, вы велели мне найти вас, зачем же вы сюда пожаловали? Настоятель уже ждет.

Так это был Император! А я-то решил… Я с облегчением выдохнул.

— Я поймал одного маленького евнуха, подозреваю, что он пытался сбежать из дворца. Гуань-шу, есть ли у вас способ проверить его? — он ткнул меня пальцем в бок, снимая блокировку с моих точек.

— Это несложно, — старый евнух, которого назвали Гуань-шу, одарил меня доброй улыбкой и протянул руку. — Я главный евнух с печатью Директории ритуалов. Малец, где ты служишь? Доставай пропуск на выход из дворца или именную табличку, дай-ка поглядеть.

Я огляделся. Старик привел с собой еще двоих евнухов, и в одно мгновение меня окружили пять или шесть человек. Сбежать не было ни единого шанса.

Красивый юноша в белом и нефритовом венце смотрел на меня, и в его глазах читалось торжество, будто он сотворил нечто невероятно забавное. У меня же потемнело в глазах, когда я услышал, как старик рассмеялся:

— Видимо, предъявить нечего. Забирайте его.

***

Во флигеле Внутреннего двора Цзяньлань евнух Ма распекал меня, стоя у общих нар.

— Ну и дурень! Работал бы себе спокойно, глядишь, к старости тебя бы выпустили за пределы дворца. А теперь не то что за ворота — ты и шагу из гарема не ступишь! Так и сдохнешь в этих стенах, всю жизнь горбатясь на самой черной работе!

Ты, малец, еще легко отделался. Если бы не то, что Вдовствующая императрица сейчас в монастыре Линцзин и во дворце запрещено убивать, получил бы ты не восемьдесят палок, а восемьдесят ударов казенной палкой до смерти! Ищешь погибели — не впутывай других, из-за тебя мне жалованье на три месяца урезали!

Выругавшись, евнух Ма хлопнул дверью и ушел. Сейчас было время работы, так что в комнате я остался один.

Я уткнулся лицом в подушку, набитую камышом. Через некоторое время я слегка пошевелился, и боль в ягодицах пронзила все тело.

Но была и другая, невыносимая тянущая боль. Я расстегнул пояс штанов и взглянул вниз: по внутренней стороне бедра змеилась свежая алая кровь.

Три месяца назад в Комнате кастрации меня, как скотину, привязали и лишили мужского достоинства. Теперь швы разошлись.

Древняя медицина развита не была, и даже самые искусные мастера-кастраторы не могли гарантировать, что рана заживет. Юноши, попадавшие в Комнату кастрации, чаще всего были выходцами из бедных семей, истощенными и слабыми. Сколько подростков и даже детей умирали там от потери крови или заражения.

Я сглотнул пересохшим горлом, дрожащими руками прижал к ране кусок ткани и лег на бок, глядя на заклеенное бумагой окно, сквозь которое пробивался свет. В голове было пусто.

К ночи стали возвращаться остальные.

— Се Эрбао, говорят, ты сегодня пытался сбежать? Смелый ты, однако.

— О чем ты только думал? Неужели ты надеялся, что после кастрации жизнь за пределами дворца станет лучше?

— Се Эрбао? Чего молчишь?

Кто-то потряс меня за плечо. Я зажмурился, притворяясь спящим.

— Боги… почему у него одеяло в крови? Зовите евнуха Ма!

Вскоре пришел евнух Ма, а кто-то из парней сообщил ему, что у меня жар:

— Это от палок или простуда? Как бы нас не заразил.

В комнате воцарилась тишина.

Евнух Ма откинул одеяло, глянул на рану и снова накрыл меня. Поразмыслив, он произнес:

— Се Эрбао, идти можешь? Если да, то топай в Холодный дворец. Там тихо, как раз для выздоровления, а во Внутреннем дворе Цзяньлань с тобой возиться некому.

— Могу.

Лучшего и просить было нельзя. Я поднялся с нар, накинул верхнюю одежду и под любопытными взглядами вышел вон. Ноги подкашивались, голова кружилась, я брел, опираясь на стену.

Вслед за мной выбежал двенадцатилетний мальчишка. Его лицо было черным от грязи, он робко молчал, но вложил мне в руку небольшой бумажный сверток. Я почувствовал запах лекарства.

Я посмотрел в его чистые, ясные глаза и очень захотел угостить его конфетами, но у меня ничего не осталось — ни Мохэлэ, ни пирожных с машем, ни леденцов. Те трое детей… даже не знаю, что с ними сталось.

— Мне не нужно. Я взрослый, у меня крепкое здоровье, да и евнухам лекарства редко помогают… Оставь себе, — я вернул ему сверток и тихо сказал: — Там, откуда я родом, дети твоего возраста должны учиться в школе, а такие, как я, обычно грызут гранит науки в университетах, прогуливают пары и играют в видеоигры… Я музыкант, тенор. Знаешь Витаса? Он мой кумир.

Мальчик моргнул, глядя на меня с недоумением.

Я было хотел показать ему свое мастерство, но побоялся, что если заголошу, местные дикари прибегут и прибьют меня на месте. Решил оставить эту затею.

— Я не из вашего мира. Я пришел из места, где нет евнухов. Я инопланетянин, это секрет только для тебя, — добавил я.

Он выглядел совершенно сбитым с толку, но все же кивнул.

Я побрел дальше. Уже зажгли огни, и окна дворцов начали светиться один за другим. Я вошел в пустой, погруженный во тьму Холодный дворец, пробрался в боковую каморку и повалился на кровать. Закрыв глаза, я облегченно выдохнул: наконец-то не нужно спать на этих тесных нарах.

Полежав немного, я почувствовал, что начинаю дрожать от холода.

Все же нужно было что-то сделать. По памяти я нащупал в самом дальнем углу тайника в шкафу большую пачку погребальных денег, которые неизвестно кем были туда спрятаны.

Я начал бросать бумажки в таз и невольно запел:

— Играю для тебя ноктюрн Шопена, помянуть хочу то, что я потерял…

— Во дворце запрещено жечь бумагу для жертвоприношений. Ты, пёс подзаборный, смелый донельзя, кого это ты поминаешь?

Внезапно раздался низкий, холодный, безжалостный голос. Дверь распахнулась от удара ноги, и в комнату, окутанный ночным ветром, вошла высокая фигура.

***

Гостем, которого никто не звал, был, конечно, он.

Я приоткрыл тяжелые веки, глядя на этого красивого, как нефрит, душевнобольного, и заметил, что он переоделся. На нем был не белый халат, а темно-красный халат с круглым воротом и узором из иероглифов ми, а пояс с нефритом был заменен на другой. Выглядело это по-прежнему сдержанно, роскошно и вызывающе.

http://bllate.org/book/38066/4765859