Готовый перевод Descending the Mountain / Спуститься с гор: Глава 2

Не успели умолкнуть его слова, как створки деревянной двери распахнулись настежь, точно от нетерпения, и внутрь хлынул поток чужого красноречия.

— Сяо Доуцзы, по какому такому великому случаю мы сегодня не празднуем? — весело затараторил вошедший юноша. — Грех не выпить за твою радость! Скажи честно, мы с Цюшанем ведь раньше всех явились? Вот это я понимаю — настоящие друзья! И у меня для тебя просто потрясающая новость: дядя Юйсюй проговорился, что в швейной мастерской вовсю кроют новое даосское одеяние прямо под твою мерку. Со дня на день доставят... Ой, да чтоб тебя... чертов порог!..

Радостный щебет тут же сменился отборной бранью. Юноша, у которого в руках покачивался увесистый кувшин с вином, так увлекся разговором, что не заметил высокого порога и полетел было носом вперед. Благо шедший следом приятель успел крепко ухватить его за воротник, уберегая от позорного падения и спасая драгоценную выпивку.

Линь Гуюань прищурился, и в его глазах промелькнула едва заметная, мягкая усмешка.

— Так вы поздравлять пришли или челом бить? — спросил он. — Если поздравлять, то не стоит. А вот земной поклон я так и быть приму.

— Да ну тебя к черту! — отмахнулся Вэнь Хуайцзинь. — У тебя этот порог с самого детства выше, чем у всех остальных. Сколько раз говорил: возьми пилу да срежь его к чертям собачьим! Нет же, упрямится. Я об него уже раз десять спотыкался, не меньше!

Он с глухим стуком опустил кувшин на стол, огляделся по сторонам, и взгляд его тут же зацепился за одну деталь. Забыв о недавнем конфузе, Хуайцзинь просиял:

— А я-то, дурак, спешил обрадовать! Оказывается, тебе уже всё принесли.

Убранство флигеля дышало аскетичной простотой: стол, стул, узкое ложе да ширма, за которой скрывался шкаф, забитый старинными книгами в бумажных переплетах. Четыре свитка с пейзажами на стенах — лишь скромные наброски тушью. Вся комната казалась чистой и белой, точно ледяной грот. Будучи любимым учеником Юйсюя, Гуюань всякий раз вежливо, но твердо отказывался от предложений наставника украсить его жилище, неизменно ссылаясь на то, что истинному даосу подобает умеренность в быту.

Вэнь Хуайцзинь указал на прислоненную к стене кушетку. На безупречно расправленном покрывале лежал массивный деревянный поднос, покрытый черным лаком с серебряной росписью, а на нем — новенькое, еще пахнущее мастерской белоснежное даосское одеяние.

По крою оно мало чем отличалось от того, что носили сам Хуайцзинь и Лу Цюшань, и на первый взгляд казалось скромным. Но стоило присмотреться ближе, как в глаза бросалась тончайшая работа: ворот был искусно расшит узорами жуи, рукава и пояс укреплены тонкими серебряными пластинами, а по шелку струился едва заметный узор. Сотни журавлей среди плывущих облаков, залитых сиянием солнца и луны, украшали ткань; одни застыли в гордом уединении, другие расправляли крылья для полета. И ни один рисунок не повторял другой — искусный мастер наделил каждую птицу особым, неповторимым изяществом.

Рядом на подносе аккуратно лежали пояс, шпилька, головной убор, сапоги, белоснежные носки и даже темляк для меча, сплетенный из белых шелковых нитей искусным узлом.

Линь Гуюань проследил за его взглядом, скользнул равнодушным взором по шелку и негромко произнес:

— Достопочтенные наставники слишком добры ко мне. Однако завтрашнее состязание еще не завершено, и принимать столь щедрый дар сейчас мне не велит совесть.

— Завтрашнее состязание? — фыркнул Вэнь Хуайцзинь. — Ты про этот фарс со старшим шисуном Чэнь Юанем? Да брось ты! Чэнь Юань туп как пробка, и меч у него такой же дубовый. Раньше он еще хоть что-то соображал, но как только наше поколение пошло в гору, у него будто поджилки затряслись. Трусит на каждом шагу, осторожничает сверх меры, вот и растерял все мастерство. Его фехтование с каждым годом все плачевнее. Если завтра он продержится против тебя хотя бы тридцать приемов, я свою фамилию задом наперед писать буду!

Лу Цюшань, отличавшийся спокойным и рассудительным нравом, не выдержал и снисходительно усмехнулся:

— Юные дарования? Ну ты и хвастун, Хуайцзинь. Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, да? Хоть бы постеснялся малость.

— Да ну тебя, я вообще-то про шиди Гуюаня говорил, чего ты лезешь под руку? — отмахнулся Вэнь Хуайцзинь.

Не обращая больше внимания на приятеля, он сорвал алую ткань, закрывавшую горлышко кувшина, расставил на столе серебряные кубки и с журчанием наполнил их до краев.

— Я ведь с самого начала знал: дядя Юйсюй тебя в обиду не даст. В прошлом году Битва за Повышение Одежд так и осталась незавершенной из-за того, что шишу Юйсюань, наплевав на протесты остальных трех глав, упрямо отослал тебя со склонов Куньлуня. Нам с шиди Чуньмянем тогда крупно повезло — в финальных поединках мы устроили знатную потасовку и забрали все лавры себе на зависть остальным. В этом году дядя Юйсюй, понятное дело, не выдержал. Подумать только! Правило проводить состязания раз в три года не нарушалось веками, а тут наш наставник взял и обошел вековые устои предков под предлогом, что глава ордена странствует и горы остались без присмотра. И всё ради тебя одного!

— Спасибо за заботу, но вино забери с собой, — Линь Гуюань бросил холодный взгляд на кувшин. — Последние годы Демоническая секта снова поднимает голову. Верховного старейшины нет в ордене, защита обители ослабла. Наставники пошли на уступки лишь для того, чтобы отобрать лучших воинов среди учеников. Обо мне лично здесь речи не идет, так что и праздновать нечего.

— Ну и зануда же ты стал за эти годы, Гуюань! Скука смертная, — вздохнул Вэнь Хуайцзинь и ткнул пальцем в сторону аккуратно сложенного белого платья. — Вспомни, как раньше присваивали звание «белого одеяния»? Сначала нужно было победить в турнире, а потом еще все четыре наставника должны были собраться в Зале Обсуждений Кяньшань и до хрипоты спорить, достоин ли кандидат. А у тебя турнир еще не кончился, но все четверо уже дали добро. Такого отродясь не бывало!

— Но ведь в прошлом году звание получили сразу двое... — возражил Линь Гуюань.

— Хватит надо мной насмехаться, — сконфуженно потер нос Вэнь Хуайцзинь. — Шиди Чуньмянь заслужил это право кровью и потом. А я... ну да, сообразительный, не спорю, но если бы не авторитет дяди Юйсюя, вряд ли бы остальные главы уступили. Я и сам в это не верю, чего уж там душой кривить.

Он размашистым движением широкого рукава придвинул чарки поближе:

— Так или иначе, старые обиды забыты, и это надо отпраздновать! Хватит болтать. Давай по одной — мы с Цюшанем пришли выпить за твой триумф!

Линь Гуюань даже не прикоснулся к серебру кубка.

— В ордене действует запрет на хмельное. Ты прекрасно знаешь наши правила.

— Но это же твое любимое Вино Верного друга, настоянное на сребролистной траве! — Вэнь Хуайцзинь изумленно округлил глаза. — С тех пор как дядя Юйсюй возглавил Двор Дисциплины, протащить сюда хоть каплю спиртного стало сложнее, чем пробраться в сокровищницу императора! Ты хоть представляешь, чего мне стоило добыть этот кувшин?..

— Унеси, — отрезал Гуюань.

Вэнь Хуайцзинь вспыхнул от обиды:

— Сяо Доуцзы! Перед кем ты тут важничаешь?!

— Тихо-тихо, успокойтесь, — поспешил вмешаться Лу Цюшань. — Зачем поминать детские прозвища? Не ровен час, сболтнешь при младших учениках, и Гуюань лишится всякого авторитета.

Вэнь Хуайцзинь, уязвленный холодностью друга, только и искал, на ком бы сорвать злость. Он тут же яростно воззрился на Лу Цюшаня:

— А ты чего лезешь? Вечно прикрываешься тем, что старше на пару лет, и поучаешь нас как сопляков!

Лу Цюшань лишь со вздохом покачал головой — спорить с этим острым на язык упрямцем было себе дороже. В конце концов, они вчетвером — он, Линь Гуюань, Вэнь Хуайцзинь и Чжоу Чуньмянь — выросли бок о бок. Будучи личными учениками глав ордена, они вместе постигали мудрость канонов, вместе стирали ладони в кровь на тренировках и с ранних лет были не разлей вода. Лу Цюшань, как самый старший, первым заслуживший право носить белые одежды, привык опекать остальных. Вэнь Хуайцзинь, доводящийся Юйсюю родным племянником, рос не по годам одаренным и дерзким. В ордене он привык поступать так, как ему вздумается, но за его колючим характером всегда скрывалось верное сердце, готовое без раздумий принять удар за товарищей. Поэтому на его выходки все закрывали глаза.

Тогда и Линь Гуюань не казался столь неприступным глыбой льда. Им всем едва перевалило за пятнадцать, а крошка Чуньмянь, бывший еще совсем ребенком, преследовал их по пятам, преданно заглядывая старшим в глаза. Гуюань и Хуайцзинь понимали друг друга с полуслова. Сколько кувшинов вина они втайне опустошили, сколько устроили драк и сколько наказаний разделили на двоих — сосчитать было невозможно.

В те годы Гуюань носил скромные зеленые одежды ученика и отличался невероятным упрямством. Стоило ему заспорить с наставником — и он превращался в ту самую «медную горошину, которую ни разгрызть, ни сварить». За этот несгибаемый нрав друзья и прозвали его Сяо Доуцзы — Маленькой Горошиной, частенько забывая о приличиях и субординации.

Вэнь Хуайцзинь с годами ничуть не изменился, оставаясь все таким же взбалмошным и дерзким, а вот Линь Гуюань стал совсем другим человеком.

В боевом искусстве их успехи распределились наперекор возрасту. Линь Гуюань превосходил всех на голову; Вэнь Хуайцзинь и Чжоу Чуньмянь шли ноздря в ноздрю, а вот Лу Цюшань часто выслушивал упреки наставника в излишней академичности — его мечу хватало мощи, но недоставало стремительной легкости. Зато благодаря своей рассудительности Цюшань раньше прочих начал помогать старейшинам в делах ордена.

— Ладно, будет тебе буянить, — примирительно проговорил Лу Цюшань, мягко подталкивая недовольного Вэнь Хуайцзиня к выходу. — Завтра решающий бой, а ты лезешь со своим вином и ставишь Гуюаня в неловкое положение. Если так не терпится выпить — дождись, пока проснется Чуньмянь, он с радостью составит тебе компанию. Мы поздравили друга, теперь пора и честь знать, нечего мешать ему отдыхать перед поединком.

Даже когда Лу Цюшань выставил его во двор, из темноты еще долго доносился сердитый скрежет зубов Вэнь Хуайцзиня.

Заперев за гостями дверь, Линь Гуюань повернулся к пустой комнате. Его взгляд стал еще более хмурым и тяжелым.

Он обладал благородной, утонченной красотой: волевой очерченный подбородок, резкие черты лица. Но из-за вечной суровости и ледяного спокойствия он казался абсолютно чужим и недосягаемым.

Слабый, дрожащий свет свечи скользил по его бледной, безупречной коже. Гуюань уперся ладонями в дверной косяк и, не оборачиваясь, негромко произнес:

— Выходи.

— Зачем старший шисун пожаловал ко мне столь поздней ночью? Что привело тебя?

Из глубокой тени за книжным шкафом медленно выступил старший шисун Чэнь Юань. Вместо привычного темно-зеленого одеяния на нем была простая черная куртка и штаны свободного кроя, плотно облегавшие тело. Ему уже приближалось к сорока годам; его открытое, простодушное лицо никак не вязалось с обликом ночного лазутчика. Линь Гуюань повернулся к нему лицом. Почувствовав, как сгустилось напряжение, он внутренне подобрался.

— А ты все такой же упрямый, даже Хуайцзиню спуску не даешь, — горько усмехнулся Чэнь Юань. — И все же спасибо, что не выдал меня перед ними.

— Законы нашего ордена суровы, и тебе, как старшему ученику, это известно лучше, чем кому-либо другому, — холодно ответил Линь Гуюань. — Говори прямо, зачем пришел.

Чэнь Юань замялся, подбирая слова. В полумраке его осунувшиеся щеки, подернутые редкой щетиной, казались еще более впалыми, а в глазах сквозила глубокая, застарелая усталость.

— Гуюань, после сегодняшней победы ты фактически обеспечил себе право носить белые одежды. Завтрашний финал уже ничего не решает для тебя. Исход поединка не изменит твоего положения, а значит... тебе незачем биться в полную силу...

Линь Гуюань хорошо знал прямодушный нрав старшего соученика и не почуял подвоха:

— Так ты из-за этого беспокоился? Хоть наставники и проявили ко мне благосклонность, я не посмею проявить гордыню или малодушие. Завтрашний бой — дань уважения нашему мастерству. Я выйду на арену и буду сражаться в полную силу, дабы не оскорбить тебя недостойным поединком.

Чэнь Юань вскинул голову. В его глазах отразились растерянность и щемящее бессилие.

— Нет, ты не понял... Я пришел просить тебя... поддаться мне. Уступи эту победу.

Линь Гуюань на мгновение онемел, а затем медленно спросил:

— Что это значит?

Чэнь Юань невольно ссутулился, его плечи поникли, а на лице появилось просительное, почти заискивающее выражение. В нем не осталось ни капли достоинства прославленного мастера боевых искусств — сейчас он больше походил на измученного невзгодами крестьянина.

— Меня привели на Куньлунь трехлетним ребенком, — хрипло заговорил он. — Скоро мне стукнет сорок. Все эти годы я тренировался день и ночь, не щадя сил. Я беспрекословно исполнял любую волю наставников, никогда не смел перечить... Но природа обделила меня талантом. Я непроходимо глуп. И на каждой Битве за Повышение Одежд меня ждало лишь позорное поражение.

— Тебе не стоит так принижать себя, шисун. Путь меча требует упорства, и усердие всегда вознаграждается.

Чэнь Юань тяжело вздохнул:

— Этими сказками можно кормить разве что профанов с подножия гор. Но мы-то с тобой знаем правду. К чему этот самообман? Мое время безвозвратно упущено. Мое тело стареет, и прыгнуть выше головы я уже не смогу, сколько бы ни тренировался.

— По уставу нашего ордена, если ученик до сорока лет так и не заслужил белых одежд, его с почетом отправляют со склонов вниз, — он сглотнул подступивший к горлу ком. — У меня нет ни семьи, ни детей. Я ничего не умею, кроме как махать мечом. И кроме Куньлуня, у меня нет дома во всем поднебесном мире...

http://bllate.org/book/36942/4627228