Готовый перевод The Entire Cultivation World Fought Over a Vicious Fool / Весь мир культивации сошёлся в схватке за «злобного дурака»: Глава 2

Глава 2

Етань быстро осознал случившееся. Его дух пребывал в рушащемся Пурпурном дворце умирающего врага, чьё море сознания стремительно распадалось. Стоило Етаню лишь на миг допустить мысль о неизбежной гибели этого человека, как видение материализовалось.

Осквернённый чужой сердечной кровью, Пурпурный дворец больше не отторгал Етаня. Море сознания послушно отозвалось на мимолётную мысль и мгновенно обратилось вспять, являя воспоминание о том, как сталь пронзила сердце этого человека.

Вот только почему он видел всё глазами убийцы?

— Цзисан Цзюньянь! Ну и где твоё величие? Ты ведь наследный принц священной династии Чжэньюй! Преемник самого Небесного Дао! Первый, кто должен был вознестись и примкнуть к сонму бессмертных! Так почему ты до сих пор не бог? Весь мир плюёт в твою сторону, все тебя ненавидят и жаждут твоей смерти! Ты ведь даже не догадывался, да? Даже я тебя презираю!

В голосе нападавшего сквозило глупое, почти детское торжество. Так капризный ребёнок бьётся в истерике на полу, наивно полагая, что этим мстит взрослым. В этой жалкой, нелепой злобе не чувствовалось угрозы — лишь беспросветная глупость, которая вместо гнева рождала брезгливое сострадание.

Растениям чуждо стремление к движению. Етань, привыкший принимать всё как есть, безмятежно созерцал происходящее, примерив на себя личину палача, и смотрел на стоящего перед ним Цзисан Цзюньяня.

Избранник Небесного Дао, которого Небеса сперва возвысили, а затем хладнокровно отринули. Спустя десять тысяч лет замыслы Небесного Дао оставались всё такими же предсказуемыми и скучными.

На лице Цзисан Цзюньяня не дрогнул ни один мускул. Спокойно, безмолвно он перехватил рукоять торчащего в груди клинка и дюйм за дюймом потянул его наружу, освобождая истерзанное сердце.

Убийца порывался отпрянуть, но сковавший его ужас оказался сильнее: он лишь глупо переступил с ноги на ногу и застыл на месте, а его колени ходили ходуном.

Цзисан Цзюньянь мертвенно бледнел, и из уголка его рта снова толчком брызнула тёмная кровь, пачкая губы.

Вокруг них, смыкая кольцо, теснились толпы заклинателей. Во взорах каждого бурлила ядовитая смесь животного страха и извращённого предвкушения.

— Получилось! Он ранен! Другого шанса убить его не будет!

— Разом! Навалимся гурьбой!

— Смерть ему!

Скованный чужим телом, Етань безмолвно застыл, делясь восприятием с убийцей. Он смотрел, как приближается безупречное, благородное лицо Цзисан Цзюньяня. В его тёмных, непроницаемых глазах, напоминавших затянутые тиной глубокие омуты, мертвенно и чётко отражались силуэты беснующейся толпы.

Мгновения растянулись, теряя очертания...

Окровавленная сталь покинула плоть.

Горячие брызги обожгли щёки Етаня.

Дрожащую руку убийцы стиснули длинные, сильные пальцы принца.

Меч словно обрёл собственную волю и сам скользнул в ладонь Цзисан Цзюньяня, возвращаясь туда, где ему надлежало быть изначально.

С омытого кровью лезвия, зависшего перед взором Етаня, сорвалась алая капля.

Холодное жало клинка нацелилось прямо в зрачок.

От леденящего порыва, исходившего от оружия, на ресницах невольно выступила слеза.

Лезвие промелькнуло... у самого уголка глаза, у виска.

Свист ветра оборвался. В то же мгновение из воздуха соткались мёртвые тела заклинателей с рассечённым горлом — их маскировочные чары развеялись вместе с жизнью.

Без малейшего промедления смертоносный росчерк сменил направление. В воздухе зависла алая вязь — причудливое плетение брызг, похожее на призрачный бутон, расцветший в неуловимый миг между жизнью и смертью.

Каждое движение клинка обрывало нити жизней, и под ноги мертвецами падали новые гордецы.

Выступившая слеза скользнула по щеке, а багряные цветы, вспорхнувшие на долю секунды, увяли и исчезли во тьме.

Вокруг больше не было ни души. Лишь они двое стояли посреди этого безмолвного кладбища.

Цзисан Цзюньянь стоял вплотную к Етаню, тяжело положив левую руку на его плечо — вернее, на плечо того глупца, чьими глазами Етань взирал на мир.

Убийца, скованный паническим страхом, ничего не соображал, однако Етань уловил, как навалилась на его плечо чужая ладонь.

Всё верно. Тот стоял на пороге смерти.

Просто в вихре этой мгновенной и беспощадной расправы все разом позабыли о главном: грудь Цзисан Цзюньяня только что пронзила сталь.

Да и сам убийца не помнил ничего от страха. Он отчаянно силился отступить назад, но непреклонная хватка Цзисан Цзюньяня лишила его сил, заставив окоченеть на месте.

Страх обуял не только его: те немногие из толпы, кто благоразумно не полез в драку, застыли, потрясённые стремительной и жестокой резнёй. Инстинкты погнали их прочь.

Каждый из них мечтал оборвать его жизнь, но даже сейчас, видя перед собой умирающего, они малодушно топтались на месте.

И лишь эта трусость даровала им отсрочку. Возможность дышать — жалко, дрожа от страха.

Цзисан Цзюньянь продолжал держать руку на плече убийцы — и Етаня, запертого в чужом теле. Пальцы принца судорожно сжались.

Смерть дышала им в лицо. От Цзисан Цзюньяня веяло леденящей, бездонной яростью — отзвук пролитой только что крови ещё не утих, и эта осязаемая жажда убийства колола кожу острыми иглами.

— Не надо... Не убивай!

Убийца забился в истерике и, рванувшись из последних сил назад, кубарем покатился по траве.

И только Етань мысленно остался стоять там же, прикованный взглядом к Цзисан Цзюньяню.

Потеряв опору, принц на мгновение покачнулся, едва удерживая равновесие.

Изо рта принца снова толкнулась багровая струя. Она потекла по волевому подбородку прямо на белоснежный ворот исподнего, выглядывавший из-под чёрного верхнего одеяния, оскверняя эту холодную, точно высеченную изо льда красоту.

Словно на безупречном лике храмового божества, величественного и недосягаемого, вдруг проступила глубокая трещина.

И тут раздался хохот.

Етань перевёл взор на распростёртого на земле безумца.

Тот скалился в безумной, детской улыбке. В его неприкрытом ликовании сквозила чистейшая, первобытная жестокость — незамутнённая, искренняя в своей простоте.

— Он подыхает! Слышишь, он подыхает! А-Е, А-Е, я смог! Я помог тебе, видишь? Ему конец, он точно сдохнет!

Сумасшедший преданно уставился в глубь толпы, напоминая ребёнка, который ждёт похвалы за выполненную шалость.

Одни застыли, не сводя глаз с истекающего кровью Цзисан Цзюньяня — то ли в надежде на его кончину, то ли не смея поверить, что кто-то сумел одолеть величайшего воина.

Другие же повернули головы вслед за его взглядом, силясь высмотреть в толпе того, кто направил руку убийцы.

Заклинатели расступились, и взорам явился изящный паланкин из белого нефрита.

Завешенный прозрачной лазурной кисеёй, он казался парящей беседкой. Внутри полулежал юноша в безупречном белом одеянии с широкими рукавами, небрежно сжимавший в ладони сложенный веер из нефритовой кости.

Сквозь тончайший шёлк угадывалась его небрежная, расслабленная поза. Глаза юноши оставались прикрыты, но, обернувшись на голос, он снисходительно улыбнулся:

— Вот как? Право, не думаю, что сиё имеет ко мне хоть какое-то отношение.

Безумец воззрился на него с наивной верой. Его глаза заблестели, и он прерывисто зашептал:

— Но... я ведь просто хотел... помочь А-Е.

Голос в паланкине звучал на удивление ласково:

— Я здесь лишь случайный гость, решивший поглазеть на зрелище. Жаждали его кончины другие люди. Так что если ты кому и услужил, то лишь им. Думаю, они обязательно скажут тебе спасибо.

Тот растерялся, однако в его затуманенном взоре всё ещё сквозило ожидание:

— Но... ты же сам дал мне этот клинок...

Оружие это и впрямь было редчайшим артефактом, способным сокрушить преграды Пурпурного дворца и нанести столь сокрушительный удар самому Цзисан Цзюньяню.

Юноша за занавесом мягко рассмеялся:

— Я преподнёс его тебе ради твоей же безопасности. Разве я не достаточно ясно выразился?

Несчастный помертвел лицом, растерянно ловя ртом воздух:

— Но я... я ведь...

Эти слова будто пробудили застывшую толпу.

— Сюанье! Цзисан Цзюньянь — человек из вашей обители Юйло Сяотай! Кому, как не тебе, очистить от него врата ордена?!

— Всё так! Искоренять паршивых овец среди заклинателей — долг преемника Небесного Дао! Раз уж назвался новым правоприменителем, изволь прикончить эту тварь!

"Новый преемник?.."

Етань устремил взор сквозь тонкую кисею паланкина.

Сюанье прижал костяной веер к изогнутым в улыбке губам. Словно поколебавшись мгновение, он едва заметно кивнул и, по-прежнему не размыкая век, мягко и плавно заговорил:

— Вы правы, уважаемые. Вот только я пришёл в орден позже остальных, мои скромные силы оставляют желать лучшего, да и очи мои не видят света. Моё избрание — лишь нелепая прихоть судьбы. Видно, шицзунь просто не успел отыскать достойного преемника и решил заткнуть мной брешь. Куда мне тягаться со старшим братом Цзюньянем? Во всей обители Юйло Сяотай с её восемью небесными городами именно я стою на самой низшей ступени. Не стоит тратить на меня время. К тому же...

Он замолчал на полуслове, улыбка его стала шире. Под закрытыми веками едва уловимо дрогнули ресницы, и в этой безупречной, мягкой маске внезапно проступило хищное высокомерие, не лишённое безумной дерзости. Заговорил он ещё тише, почти нежно:

— Пятеро из девяти великих Небесных Прислужников нашей обители уже пали от руки Цзисан Цзюньяня, и души их ушли на круг перерождений. Трое других старейшин тяжело ранены и до сих пор пребывают в беспамятстве. Лишь такой ценой нам удалось удержать Цзисан Цзюньяня на горе Било. Но что же вы, почтенные мужи мира заклинателей? Зачем проделали столь долгий путь сюда, на гору Било? Неужто тоже ради того, чтобы просто поглазеть на чужую резню?

Поджавшие хвосты заклинатели не нашлись с ответом на этот укол и лишь глухо зароптали.

Маститые старейшины безмолвствовали, пряча ладони в просторных рукавах, однако в их глазах зажглись недобрые огни.

"Пять Небесных Прислужников, веками охранявших Юйло Сяотай, мертвы, трое — при смерти, а новый преемник столь жалок. Обитель слишком долго упивалась своим всевластием. И теперь, когда защитить её некому, расстановку сил в мире заклинателей наконец-то можно перекроить."

Етаню это тоже показалось странным: если момент столь удачен, отчего они не спешат разграбить беззащитную ныне обитель Юйло Сяотай, чтобы разделить её богатые земли? Зачем им сдался бывший преемник Небес?

В этот миг из толпы выкрикнули:

— Цзисан Цзюньянь! Отдай Книгу Небесной Судьбы! И мы, так и быть, пощадим тебя!

— Отдай Книгу Небесной Судьбы!

— Тебя лишили статуса преемника! К чему упрямиться и навлекать на себя гнев всего мира ради побрякушки?

— Стоит тебе расстаться с Книгой Небесной Судьбы, и твои счёты с Юйло Сяотай перестанут нас заботить. Мы уйдём!

— Наша обитель не ищет его смерти! Достаточно разрушить его меридианы, забрать переданные знания и вернуть Книгу Небесной Судьбы!

— Отдай Книгу Небесной Судьбы и уничтожь своё ядро! Ты лишился звания преемника, а значит, недостоин владеть священным артефактом и тайными техниками!

— С ума сошли?! Книга Небесной Судьбы принадлежит истинному преемнику Небесного Дао, это достояние нашей обители!

Сюанье, словно его это не касалось, продолжал мягко улыбаться с закрытыми глазами. Коснувшись веером подбородка, он кротко произнёс:

— О, мне Книга Небесной Судьбы без надобности. Поступайте с ней как знаете, делите хоть на части.

— Владыка! — вмешалась стоявшая возле паланкина суровая, величественная заклинательница — одна из Небесных Прислужников. В её голосе прозвучало явное неодобрение. — Преемники Небесного Дао испокон веков связывали нити судеб и вершили правосудие посредством Книги Небесной Судьбы. Как без неё мы явим миру волю Небес?

Сюанье, по-прежнему не открывая глаз, добродушно отозвался:

— Но даже пожелай я забрать её, у меня ничего не выйдет — силёнок не хватит. Так не лучше ли прослыть щедрым и отдать её этим господам? Коль уступим малость, в поднебесной воцарится покой. Глядишь, и карать никого больше не придётся. Разве я не прав?

Прислужница, за чьими плечами стояли тысячелетия самосовершенствования, не поддалась на этот софизм, однако у неё не поднялась рука отчитывать неопытного юношу. Она лишь терпеливо вздохнула:

— Наша обитель правила поднебесной десять тысяч лет, опираясь на волю Небес и законы Дао, а Книга — это исток всего сущего. Цзисан Цзюньянь по праву считался сильнейшим под небесами. Своей решимостью и беспощадностью он держал мир в узде не одно десятилетие. Ты же унаследовал власть внезапно, твои силы скудны, а нрав излишне кроток. Если мы лишимся ещё и Книги Небесной Судьбы, с чего бы этим хищникам склонять перед тобой головы?

Сюанье негромко рассмеялся, покачав головой. В изгибе его бровей промелькнула едва уловимая, изящная ирония. Он заговорил плавно, неторопливо:

— На всём континенте тридцать шесть великих небесных городов. Восемнадцать подчинены династии Чжэньюй, восемь — нашей обители, а оставшиеся десять делят между собой буддийская страна Пагод и земли демонов. И вот один человек ухитрялся целое столетие нести бремя преемника Небесного Дао, Священного владыки империи и правителя Юйло Сяотай. Он держал в руках Книгу Небесной Судьбы, вершил законы Небес и определял чужие жизни. Во все времена не рождалось никого, кто мог бы сравниться с ним. И всё же посмотрите, к какому исходу он пришёл. Быть может, заоблачная высь и непобедимость — не всегда благословение?

— Какая наивность. Путь культивации суров: если не идёшь вперёд, неминуемо покатишься назад. Цзисан Цзюньянь сам оступился...

Легко сказать «оступился». Но куда стремиться тому, кто и так стоял на пороге вознесения? Каким ещё могуществом должен обладать смертный, чтобы обратить вспять колесо судьбы?

У Небесной Прислужницы не было ответа. Она замолчала, переведя напряжённый взгляд на поле битвы у ног Цзисан Цзюньяня, и упустила из виду мгновенную перемену в облике Сюанье.

Етань тоже безучастно уставился на юношу за ширмой. Взгляд его оставался пустым и блёклым, а собственная душа то возвращалась в это тело, то уносилась куда-то далеко.

Происходящее его не занимало, и он слушал чужой спор вполуха. Он зацепился взглядом за паланкин лишь потому, что новый преемник Небес показался ему... неуловимо знакомым. Однако стоило попытаться вспомнить, почему возникло это чувство, как мысль тут же ускользала.

Вдруг брови Сюанье за занавесом дрогнули. Безымянный палец, лежавший на костяном веере, нервно дёрнулся. Он плавно приподнял подбородок и сквозь сомкнутые веки безошибочно «посмотрел» прямо туда, где замер Етань.

— Что-то не так? — Прислужница мгновенно уловила это движение и обернулась в ту же сторону. Не обнаружив ничего, кроме застывшего в оцепенении безумца, только что совершившего покушение, она недовольно нахмурилась.

— Я знаю, у тебя доброе сердце, но подобные безумцы, сколько бы им ни исполнилось лет, умом остаются неразумными младенцами. Их разум погружён во тьму, они не ведают различий между добром и злом, и их легче всего поглощает зловещая скверна. Достаточно взглянуть, к чему привела мягкость Цзисан Цзюньяня. Не трать на этого глупца свои силы.

Сюанье качнул головой, его лицо подёрнулось странной дымкой:

— Нет... Просто Пурпурный дворец на миг отозвался смутным трепетом, но всё тут же стихло... Будто... будто...

Он долго молчал, словно подбирая нужные слова, и наконец тихо произнёс:

— Словно явился... старый друг.

Вот только он достоверно знал: в этом мире он остался совсем один, и никаких друзей у него никогда не водилось.

http://bllate.org/book/36800/4627034