Готовый перевод The Manic Tycoon Dotes on His Husband / Безумный магнат и его суженый: история любви сквозь эпохи: Глава 10

Никто в семье Бин не был склонен лениться или хитрить, просто в городке было слишком тесно, а в период между полевыми работами находилось слишком много желающих подработать на стороне. У семьи Бин не хватало нужных связей, чтобы перехватить заказ.

Госпожа Лян негромко, но строго одёрнула: — Сколько раз тебе повторять: не смей звать старшего брата Старший сын, зови его просто — брат.

Бин Сылан скривил губы, ни капли не раскаявшись.

Госпожа Цянь принялась уговаривать: — Мама, давайте приготовим. Если подвернутся ещё дела, в следующий раз возьмём с собой и Санлана.

В конце концов, раз уж появилась возможность заработать, дома никто, кроме Бин Далана, не останется в стороне. Всё равно кому-то придётся идти в город на подработки, так почему бы сначала не полакомиться дичью?

Видя, что все домашние хотят отведать птицы, а дети смотрят на неё с таким вожделением, госпожа Лян скрепя сердце согласилась.

Вечерняя трапеза семьи Бин состояла из курицы, и домочадцы уплетали её за обе щеки, чувствуя себя так, словно наступил Новый год.

У Бин Вэньгу в кармане ещё лежали четыре диких яйца. Доставать он их не стал, решив приберечь: одно съест сам в ближайшие дни, а второе отдаст Нань Цзиньпину — за два дня как раз уйдут все четыре.

План Бин Вэньгу удался, и на следующий день он передал яйцо Нань Цзиньпину.

Куриное яйцо — вещь особая, такую штуку передать проще простого. Когда они поравнялись на ходу, Бин Вэньгу сунул яйцо прямо в руку Нань Цзиньпину. К тому моменту, как Нань Цзиньпин сообразил, что за предмет оказался у него в ладони, Бин Вэньгу был уже далеко. Возвращать находку на глазах у всех было нельзя, так что оставалось только принять подарок.

Бин Вэньгу понял всю прелесть этого способа: стоило лишь выбрать момент в толпе и сунуть лакомство Нань Цзиньпину в руку, как тот уже не мог отказаться. После этого Бин Вэньгу принялся рыскать по округе в поисках новых яиц.

На этот раз ему посчастливилось разорить птичье гнездо, где нашлось ещё четыре яичка. Он запек и птицу, и яйца, а затем сунул свёрток за пазуху и отправился на поиски Нань Цзиньпина.

— Нань Цзиньпин, Нань Цзиньпин...

Нань Цзиньпин уже отлично знал голос Бин Вэньгу — за последние дни тот приносил ему съестное ежедневно.

Нань Цзиньпин поднялся на ноги, выждал удобный момент, чтобы незаметно ускользнуть от семьи Нань, и последовал за Бин Вэньгу в тихую и малолюдную рощицу.

— Держи, я только что гнездо разорил, — сказал Бин Вэньгу. — Давай так: птицу поделим пополам, а из четырёх яиц тебе достанется три, мне — одно.

Нань Цзиньпин за последние дни уже столько всего получил от Бин Вэньгу, что отказываться сейчас было бы лишь жеманством.

Он взял печёную птицу и принялся за еду. Благодаря ежедневной заботе Бин Вэньгу аппетит у него уже не был столь звериным, и теперь он мог есть мясо не торопясь, с чувством и толком.

Уплетая птичье мясо, Нань Цзиньпин опустил глаза, погруженный в какие-то мысли, а затем внезапно произнёс: — Бин Далан, если ты делаешь это из благодарности за спасение жизни, то принесённого за эти дни уже более чем достаточно. Больше ничего не нужно носить.

На сей раз Бин Вэньгу не стал отшучиваться фразами вроде неужели моя жизнь не стоит такой малости, а в упор уставился на него взглядом: — Нань Цзиньпин, неужели ты и впрямь думаешь, что я таскаю тебе лучшие угощения, которые и самому-то жалко есть, просто из банальной благодарности за спасение?

Нань Цзиньпин резким движением вскинул голову и встретился с тёмными, глубокими глазами Бин Вэньгу, отчего его собственное сердце испуганно пропустило пару ударов.

В этот момент Нань Цзиньпин неожиданно для себя отметил, что внешность у Бин Далана отменная. Высокий нос, глубоко посаженные глаза, чёткие, словно высеченные резцом черты лица — красавец.

Теперь, когда он выздоровел и к нему вернулся здоровый цвет лица, преобразился весь его облик.

Даже в поношенной одежде он не выглядел жалко — напротив, от него веяло благородством человека знатного рода, попавшего в беду.

В этой манере чувствовалась порода, которую невозможно взрастить в простой крестьянской семье.

Сердце Нань Цзиньпина колотилось так громко, что, казалось, этот стук отдавался в ушах. Заикаясь, он выдавил: — Бин Далан, ты... ты что имеешь в виду?

На самом деле смутная догадка уже шевелилась на самом дне его души.

Если кто-то проявляет к человеку столь пристальную заботу, изо дня в день носит деликатесы, к чему бы это могло вести? Разумеется, к ухаживаниям.

Расскажи кто-нибудь Нань Цзиньпину о подобном случае, он бы без сомнений сделал именно такой вывод.

Но когда дело коснулось его самого, Нань Цзиньпин вдруг потерял всякую уверенность.

Всё шло от того, что из-за его доли шуан-эра в деревне не нашлось бы ни единого мужчины, которому он пришёлся бы по душе.

Мало того что не любили — норовили обойти стороной, словно стоило приблизиться, как он тут же примется вымогать брак, заставляя на себе жениться.

Нань Цзиньпину не раз доводилось слышать, как деревенские парни за глаза судачили о нём, заявляя, что останутся бобылями до конца дней, но его не возьмут.

Его выставляли в столь неприглядном свете, и рос Нань Цзиньпин среди подобных разговоров, а потому в сердечных делах у него напрочь отсутствовала вера в себя — и взяться ей было просто неоткуда.

Бин Вэньгу сам никогда прежде ни за кем не ухаживал, но старый холостяк с двухсотпятидесятилетним стажем, наконец-то положивший глаз на человека, был способен растопить всё вокруг своей пылкой страстью.

Бин Вэньгу выпалил напрямую: — Разумеется, я за тобой ухаживаю. Нань Цзиньпин, ты мне нравишься, я хочу взять тебя в мужья как своего фулана.

Нань Цзиньпин никак не ожидал такой прямоты, его лицо запылало, словно в огне. — Если дело в спасении жизни, тебе вовсе не обязательно заходить так далеко... Правда, не стоит ради какой-то благодарности ломать себе судьбу...

— Конечно же, дело не в этом, ты просто нравишься мне самому по себе, — оборвал его Бин Вэньгу. — На словах я твердил, что всё это в знак благодарности за спасение, но на деле это был лишь повод, чтобы подобраться к тебе поближе.

Нань Цзиньпин за всю свою жизнь никогда ещё не слышал от мужчин столь откровенных признаний. Он сбивался, заикался, совершенно не зная, как поступить, но в то же время его сердце неизбежно трепетало от волнения.

— Н-но ведь раньше ты был влюблён во вторую девицу из семьи Ли! Да так сильно, что из-за её отказа расторгнуть помолвку даже бросился в реку! Я не верю, что столь сильные чувства могли угаснуть за какие-то считанные дни, и ты вдруг переключился на меня?

Бин Вэньгу с жаром принялся оправдываться: — Да не нравилась мне эта девчонка из семьи Ли! За всю свою жизнь я с этой малявкой перекинулся меньшим количеством слов, чем мы с тобой за сегодняшней день!

Бин Вэньгу вовсе не желал, чтобы его будущий фулан заподозрил его в симпатии к кому-то другому, поэтому он старался изо всех сил: — А в реку я бросился потому, что меня довели до ручки Ли. Эта Ли-ши заявилась к нам домой расторгать помолвку и наговорила всякой гадости: обозвала ничтожеством, заявила, что всю жизнь мне прозябать в неудачниках и никогда не сдать экзамены на сюцая. Ещё и попрекала нашей бедностью — мол, куда тебе, нищеброду, жениться, ты и вовсе не достоин заводить жену, а та, что пойдёт за тебя, будет разделять с тобой лишь нужду и горести.

У меня тогда от учёбы голова шла кругом, я боялся провалить экзамены в этом году, вот на стыде и отчаянии сгоряча и сиганул в воду. Но бросился я туда вовсе не из-за любви к этой девчонке из семьи Ли, а исключительно в порыве умопомрачения.

Опасаясь, что нищета семьи Бин отпугнет Нань Цзиньпина, Бин Вэньгу поспешил добавить: — Пережив смерть однажды, я многое переосмыслил, и голова к учёбе у меня словно прояснилась — уверен, в этот раз я сдам экзамены. К тому же, хоть сейчас в моём доме и бедно, я умею зарабатывать деньги. Клянусь: если ты выйдешь за меня, я ни единого дня не позволю тебе жить в нужде и непременно буду носить тебя на руках.

Лицо Нань Цзиньпина всё ещё пылало, и он по-прежнему до конца не верил услышанному: — Но ведь раньше в деревне ты никогда не смотрел на меня открыто, каждый раз при встрече сторонился так, будто я какая-то злая напасть. Как ты это объяснишь?

Бин Вэньгу был готов выругаться — во всём оказалась виновата прошлая оболочка. У прежнего хозяина тела были глаза, но толку в них ноль: разглядеть достоинства Нань Цзиньпина он не сумел, в отличие от нынешнего владельца.

Прежний парень кичился своим положением учёного и мнил себя выше прочих, так что действительно смотрел свысока на шуан-эров, стоявших на нижней ступени.

Но Бин Вэньгу вовсе не собирался от них отворачиваться — напротив, этот парень нравился ему до безумия.

Льстя и изворачиваясь, Бин Вэньгу принялся плести: — Во всём виновата та проклятая помолвка, висевшая на мне с малых лет по воле родителей. Она не оставляла мне выбора. А раз уж у меня была невеста, чем сильнее ты мне нравился, тем дальше я должен был держаться. Иначе в каком свете я бы тебяставил? Превратил бы в третье лицо, разрушающее чужие отношения, на которое все стали бы показывать пальцем?

Бин Вэньгу продолжил: — Я бы никогда не позволил себе поставить тебя, столь дорогого моему сердцу, в столь унизительное положение.

Нань Цзиньпин смутно чувствовал, что в этих словах таится какой-то подвох, но уловить его не мог.

Бин Вэньгу произнёс: — Нань Цзиньпин, я говорю искренне, прошу тебя, подумай обо мне. Почему я не сказал тебе всё прямо с самого начала? Боялся, что ты сочтёшь это за шантаж. В конце концов, в глазах всяких ханжей наше купание в реке после того, как ты прыгнул за мной, уже считается нарушением приличий. Если бы я тут же побежал свататься, ты мог бы подумать, что я использую это как рычаг давления, испугаться и не посметь отказать. А отказавшись, стал бы опасаться, что я стану болтать об этом на каждом углу.

Нань Цзиньпин мысленно представил: если бы тогда Бин Вэньгу сразу заявился к ним с предложением, он бы, пожалуй, именно так во всём и усомнился.

Бин Вэньгу продолжил: — По идее, заключение брака — великое дело, соединение двух родов, и заводить разговор втайне от всех с моей стороны было бы верхом бестактности и неуважения к тебе. Но у нас с тобой особая ситуация, ведь между нами уже есть та история с падением в воду. Я не хотел, чтобы ты заподозрил меня в вымогательстве, поэтому и решил тихонько спросить, согласен ли ты.

Нань Цзиньпин опустил голову, залившись краской: — А если... если я откажусь?

— Согласишься ты или нет, я никогда и никому не скажу о том, что ты меня спас, — твёрдо ответил Бин Вэньгу. — Моё чувство к тебе истинно. Если ты решишься выйти за меня, клянусь, я не позволю тебе страдать ни единого дня.

Обещание избавить его от страданий Нань Цзиньпин пропустил мимо ушей.

До какой степени нищеты докатилась семья Бин, Нань Цзиньпин, живший в той же деревне, знал прекрасно.

Да он и не страшился тяжелой жизни — с самого детства к лишениям ему было не привыкать, сладкой жизни он сроду не видел. Больше всего его пугали душевные муки.

— Дай мне время подумать, — тихо промолвил Нань Цзиньпин.

Бин Вэньгу и не рассчитывал, что всё решится прямо сегодня, ему было важно лишь открыть Нань Цзиньпину свои чувства.

— Хорошо. Надеюсь, ты хорошенько всё взвесишь, а я непременно сделаю так, чтобы ты жил в изобилии и не знал забот, — сказал Бин Вэньгу. — Если ты дашь согласие, я как можно скорее отправлю матушку к вам свататься. Скоро начнутся уездные экзамены, и мне хотелось бы сыграть свадьбу до их начала, чтобы после того, как я стану сюцаем, в наших отношениях не возникло новых преград.

Бин Вэньгу был более чем уверен в предстоящих экзаменах не из-за собственного высокомерия или спеси. Всё дело было в его духовной силе: сильная духовная сила часового и развитые органы чувств позволяли ему схватывать текст с одного беглого взгляда и запоминать его навсегда.

Что до самого Бин Вэньгу, он и без того был далеко не худшим — одним из лучших среди выдающихся часовых.

Впрочем, окружающим об этом было неведомо, а потому слова Бин Вэньгу о том, что он наверняка сдаст экзамены, со стороны выглядели не иначе как непомерная самонадеянность и бахвальство.

Нань Цзиньпин в глубине души тоже этому не верил, но промолчал.

Распрощавшись, Нань Цзиньпин вернулся к себе домой. Едва переступив порог, он заметил хлопотавшую на кухне госпожу Мяо, тут же поспешил ей на помощь и постарался выбросить из головы все тревожные мысли.

http://bllate.org/book/36250/4501601