Готовый перевод Shhh, Someone's Watching You [Apocalypse] / Тсс, за тобой наблюдают: Ледяной апокалипсис: Глава 15

Тот человек умер.

В винном шкафу Цинь Чжэна не было коробок с алкоголем, там не чувствовалось даже малейшего намека на винный запах.

Вместо этого внутри стояли ровными рядами коробки с чаем.

Линь Юэ мгновенно потерял всякий интерес. Если хорошее вино подобно возлюбленной, то его страсть, только что взбудораженная и рвавшаяся наружу, вмиг словно окатили ушатом ледяной воды — она тут же увяла.

Стоит отдать должное чопорному старому кадру: в винном шкафу хранятся исключительно симметрично расставленные чайные коробки, в винном шкафу — одни лишь коробки с чаем... Погодите-ка, с какой стати этот парень вообще держит чай в винном шкафу?

Чем больше Линь Юэ размышлял, тем сильнее запутывался. Скользя взглядом по рядам коробок сверху вниз, он неожиданно заметил маленький черный ящичек, запертый на замок. Очевидно, это был вовсе не чай.

Он присел на корточки, заинтересовавшись этим черным ларчиком, и уже собирался протянуть руку, чтобы во всем разобраться, как за спиной раздался ледяной голос Цинь Чжэна:

— Ты что делаешь?

Линь Юэ с абсолютно невозмутимым видом убрал руку и с наглым выражением лица попытался выкрутиться:

— Разве ты не пьёшь?

— Не пью. — Цинь Чжэн поставил на стол два стакана, доверху наполненные водой.

Линь Юэ бросил взгляд на винный шкаф, словно не поверив:

— Раньше тоже не пил?

Цинь Чжэн перевел взгляд со шкафа на него:

— Я не особо интересен алкоголем, этот шкаф я подобрал, вот и пристроил сюда за компанию.

Линь Юэ взял стакан с водой, отпил глоток и, казалось, вспомнив что-то забавное, усмехнулся:

— У знаменитого господина полковника есть привычка подбирать вещи с улицы?

Цинь Чжэн посмотрел на него как на негодяя и не стал отвечать.

Затем он молча подошел к дверце винного шкафа, присел, смахнул пыль с черного ларца, захлопнул створки и только после этого холодно произвел:

— Больше не трогай без спроса то, что здесь лежит.

Линь Юэ не обратил внимания на прозвучавший в его словах отказ подпускать кого-либо близко, зато его мысли сделали сложнейший зигзаг: «Больше? Неужели он собирается звать меня сюда и в будущем? С какой стати звать кого-то к себе домой без особой причины? Разве есть вопросы, которые нельзя решить в общественной зоне?»

Чего добивается Цинь Чжэн?

Чем больше Линь Юэ думал об этом, тем сильнее его пробирала дрожь.

— Что-то с каждым днем все холоднее, — заметив, что Цинь Чжэн хмуро смотрит на него, с самым невинным видом заявил Линь Юэ, однако бегающие в стороны глаза все же выдали его нечистую совесть.

— В помещении работают системы отопления и увлажнения, — ответил Цинь Чжэн, отводя взгляд.

Линь Юэ фальшиво улыбнулся:

— Ой, полковник, ты же знаешь нас, бездельников из Лаборатории искусственного интеллекта, разве эта система отопления и увлажнения способна работать нормально? Например, мне сейчас кажется, что она немного барахлит...

Желая придать спектаклю убедительности, он снова затрясся, будто у него случился удар, вылившись в нечто среднее вроде судорожного восьминогого спрута.

Цинь Чжэн: «...»

Заметив, что Цинь Чжэн не намерен продолжать этот разговор, Линь Юэ украдкой бросил на него взгляд, поднес к губам стакан и механически сделал еще один глоток воды.

Кожа у Цинь Чжэна на самом деле была очень белой — не мягкой и безобидной, а мертвенно-бледной, как заснеженный горный пик. Даже при не самом ярком освещении в комнате ощущалось, как от него исходит морозное лунное сияние.

По мнению Линь Юэ, военные должны быть грубыми и дикими: с широкими бровями, густой бородой и парочкой свирепых шрамов в придачу.

Лицо же Цинь Чжэна выглядело совершенно иначе: безупречная белоснежная кожа, изящные горделивые брови и глаза, холодные и отрешенные тонкие губы. Хотя его черты лица и контуры не были лишены некоторой угловатости и резкости, агрессии в них почти не чувствовалось — лишь легкая неприступность. Он напоминал классического героя-мечника из старых эпохальных фильмов: холодного, надменного красавца, чья смертоносность крылась не в грубой силе закаленного мастера меча, а в пробирающем до костей холоде, оттого лишь более опасного.

Чем прекраснее внешность, тем больше таится угрозы; чем опаснее красота, тем она пленительнее.

Линь Юэ, человек, совершенно не боящийся смерти, руководствуясь принципом «любовь к прекрасного свойственна каждому», открыто пялился на него несколько секунд, мыслями отмечая: «Красив, чертями красив... но не красивее меня».

Цинь Чжэн поинтересовался:

— На что смотришь?

— Ни на что.

— Вот как?

Линь Юэ пялился совершенно бесстыдно, но признаваться вслух, конечно, не собирался — разве это не означало бы косвенное признание того, что он считает Цинь Чжэна привлекательным?

Поэтому Линь Юэ перевел взгляд за спину Цинь Чжэна и, быстро отыскав повод, указал на некий предмет на письменном столе:

— А у полковника, оказывается, есть поэтическое чутье.

Он имел в виду лежавший на полке сборник фортепианных нот.

— Это не моё, — ответил Цинь Чжэн.

Улыбка застыла в уголках губ Линь Юэ. Разумеется, он прекрасно знал, что это не вещи Цинь Чжэна.

Потому что эта книга принадлежала ему самому. Точнее говоря, она принадлежала Кэ Е.

История эта была довольно длинной.

Хотя безумный Линь Юэ в прошлом не особо дружил с цифрами и логикой, до самого взрослого возраста толком не выучив таблицу умножения, он страстно увлекался музыкой и сызмальства обожал сочинять мелодии.

Но ведь маленький Линь Юэ был душевнобольным пациентом: какими бы потрясающими ни казались созданные им мотивы, окружающие видели в них лишь бред сумасшедшего. В те дни во всем мире безумца лишь его преподаватель музыки разглядел в нем истинный художественный талант.

Вот только культурная жизнь на Базе к тому моменту давно пришла в упадок, где выживание было единственным законом. Очень скоро музыкальный учитель из Эдема был отправлен в Зону Черного Света.

Перед уходом наставник передал Линь Юэ все плоды своих трудов, включая этот нотный сборник. Однако временами случавшиеся приступы не позволяли тогдашнему Линь Юэ осознать всю ценность тетради, и он несколько раз едва не выбросил ее как ненужную макулатуру. Пройдя через множество мытарств, ноты в конце концов попали в руки Кэ Е.

А позже и самого Кэ Е отправили в Зону Черного Света.

Линь Юэ понятия не имел, как вещи Кэ Е очутились у Цинь Чжэна, но общую картину примерно представлял, что лишь укрепило его в недавней догадке: у Цинь Чжэна действительно пунктик на собирание чужого хлама!

Одним плавным движением Цинь Чжэн поднял со стола тот самый нотный сборник, бросил взгляд на Линь Юэ и добавил:

— Эта вещь принадлежала очень важному человеку.

Подумав, что речь идет оброненной Кэ Е благодарности за спасение жизни, Линь Юэ поинтересовался:

— Где сейчас этот человек?

Цинь Чжэн помолчал немного:

— Умер.

— Соболезную.

Хотя Цинь Чжэн произнес слово «умер» с привычной ледяной интонацией, ровно и бесстрастно, словно буднично констатировал гибель муравья, Линь Юэ всё же уловил в глубине его глаз едва заметную тень мрачной тоски.

В душе Линь Юэ невольно удивился.

Он знал, что в глубине души Цинь Чжэн вовсе не был столь беспринципным, каким казалось на первый взгляд, но казалось, будто бо́льшая часть чувств и страстей в нем была запечатана с рождения: он делал то, что должен, но никогда не выказывал эмоций, которые следовало бы проявить.

Увидеть на его лице тень безнадежности или даже печали — зрелище поистине уникальное. Даже после гибели старого генерала Е он не выглядел столь подавленным. Полковник Цинь никогда не признавал поражения и никогда не переставал бороться — будь то на поле боя или после него.

Это наводило на мысль: касательно судьбы Кэ Е тогда он тоже сделал всё, что было в его силах, но желаемого результата добиться не удалось.

Линь Юэ задался вопросом: неужели он действительно пытался хоть что-то сделать для него, для этого своего спасителя?

Что ж, в таком случае это действительно можно было назвать исполнением долга до самого конца.

В конце концов, исход тогда был предрешен изначально — не говоря уже о Цинь Чжэне, приди туда сам Старый маршал, результат остался бы прежним.

Цинь Чжэн раскрыл нотный сборник. На первой странице красовались слова песни, некогда написанные музыкальным учителем, но музыкальное сопровождение отсутствовало. Лишь после отъезда наставника появилась не совсем аккуратная строка нот, вписанная чужой рукой.

Этим человеком был Линь Юэ.

Глядя на страницы, Линь Юэ машинально забарабанил пальцами по столу.

— Занимался музыкой? — Цинь Чжэн обратил внимание на ритмичные движения его пальцев.

Линь Юэ хмыкнул:

— Наверное, полковник не знает, но эта тетрадь с нотами когда-то принадлежала мне? Только потом у меня начался приступ, и каким-то образом я её потерял.

Цинь Чжэн вопросительно приподнял бровь, не выражая никаких эмоций.

Тогда Линь Юэ продолжил:

— Поэтому, услышав от полковника, что ноты принадлежали очень важному человеку, я сначала подумал, не обо мне ли речь, и порядком перепугался — ведь у нас с полковником вроде бы нет столь близких отношений. Но стоило тебе сказать, что этот человек мертв, как у меня отлегло от сердца. Ха-ха, просто недоразумение, я-то ведь целехонек и жив.

Цинь Чжэн: «...»

Не смущаясь, Линь Юэ продолжил гнуть свою линию:

— Тьфу ты, судя по всему, у нас с полковником и вправду крепкая связь. Выходит, тот, кто подобрал мою тетрадь, и есть тот самый невероятно важный для полковника человек?

Цинь Чжэн совершенно не желал разделять с ним никакие узы, а потому предпочел больше не отвечать.

Мгновение спустя на полковника, судя по всему, накатил неожиданный порыв: отложив ноты в сторону, он выдвинул из-под письменного стола огромный электронный экран, после чего палец скользнул по поверхности, выводя на дисплей целый ряд черно-белых клавиш электронного пианино.

— Раз умеешь играть, подойди и попробуй.

Линь Юэ усмехнулся. Он уже слишком давно не прикасался ни к чему подобному, и пальцы отчаянно чесались.

В любом случае, сегодня они оба покинули Комнату реформирования раньше времени, спешить было некуда. Радостно ухватившись за возможность расслабиться, он притащил стул из угла и опустился рядом с Цинь Чжэном.

Изящные пальцы застучали по электронному экрану, выбивая четкий ритм. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с удовольствием от игры на настоящем рояле, но в нынешних условиях базы иметь хотя бы виртуальный аналог было уже неплохо.

Линь Юэ исполнял именно ту мелодию с первой страницы тетради — стихи музыкального учителя на его собственную музыку. Он обходился без нот: эту мелодию он мог сыграть даже с закрытыми глазами.

Из небольшого динамика полились плавной волной переливы музыки, в чистом звучании клавиш слышался легкий налет старины, похожий на глуховатый металлический скрежет долго простаивавшего без дела антикварного оборудования.

Цинь Чжэн молча смотрел на него, словно пытаясь разглядеть за этой парой ловких рук кого-то еще.

Тот юноша без утайки изливал душу в музыке, безудержно и ярко выражая себя через ноты — пусть даже то мгновение длилось лишь миг, сменяясь бесконечной тьмой, слезами и криками, разве стал бы упрямый мальчишка сдаваться?

Тогда юноша гневно обличал несправедливость пылким сердцем, ночным рёвом прорывая мрак ночи — истина неизбежно восторжествует, рассвет непременно наступит, повторял юноша, ибо непокоренная душа — это последняя надежда человечества.

И мальчишка пел:

Мне довелось плыть по бескрайним синим морям юности,

Мне довелось обнимать просторы земли, дикие поля, хребты и горные пики.

http://bllate.org/book/36133/4482291