Готовый перевод Chronicles of the Lin Terrace / Записи о мертвых поэтах и ядовитом чае: Глава 8

Сун Цяньчжи прищурился и усмехнулся:

— Вот как? Слыхал я, что клеймо с иероглифом «блуд» выжигают на лице лишь за прелюбодеяние с замужней женщиной. Если же жертвой стал юноша, господину Лу такое суровое наказание вряд ли грозило. Коли парень остался жив, дело обошлось бы парой десятков ударов палками. Ну а если увечья вышли тяжкими — подержали бы года два в темнице да и отпустили. А уж про клеймение в подобном случае я отродясь не слыхивал.

Лу Гуань на миг помрачнел.

Не дожидаясь ответа, Сун Цяньчжи мгновенно переключился на другое. Он выпрямился и спросил собеседника:

— Как думаешь, что могло быть в том конверте?

Лу Гуань лишь молча уставился на него.

— Лоу Цзянъюэ жил во дворце, и вплоть до окончания праздника Фонарей мог в любой момент получить аудиенцию у Императора, — принялся рассуждать Сун Цяньчжи. — Его привезли туда задолго до этого. Так почему его убили именно тогда? К тому же Линь Шутун отравили буквально на следующий день. Слишком уж гладко всё сходится. У обоих дел одна общая нить — дворец. Хотя в последнее время при дворе вроде бы царило затишье. Что же могло стоять за столь поразительным совпадением?

— Ключ ко всему — то письмо, — отозвался Лу Гуань. — Но здесь по-прежнему слишком много белых пятен.

— Разыскать бы его, — посерьезнел Сун Цяньчжи. — Боюсь только, его уже давно предали огню.

— И есть еще одна странность, — Лу Гуань окончательно отбросил праздный тон.

Сун Цяньчжи, который тоже успел дойти до этой мысли, молча всматривался в лицо напарника. Он спрятал ладони в широкие рукава и едва заметным кивком предложил Лу Гуаню продолжить.

— В шкатулке лежал лишь пустой конверт, — заговорил Лу Гуань. — И мы предполагаем, что внутри что-то было, ведь на сургучной печати остались отчетливые следы крови. Лоу Цзянъюэ связали и закололи прямо в кресле. Из трех ударов смертельным оказался тот, что пришелся в грудь. Обнаружили его привязанным к сиденью. Получается, несчастного сначала обездвижили, но в какой-то момент ему удалось вырваться и доползти до шкатулки — отсюда и кровь на дереве. А после его то ли вернули на место, то ли он сам обессилел, и убийца довершил начатое.

Лу Гуань на мгновение замолк, собираясь с мыслями.

— Почти все кровавые следы возле шкатулки тщательно стерли, уцелело лишь крошечное, едва заметное пятнышко. Убийца действовал хладнокровно, но времени у него явно было в обрез. Он торопился, нервничал, потому и проглядел эту малость. Но вот что не дает мне покоя: если он так спешил, почему не унес весь конверт целиком? Зачем тратил драгоценные мгновения на то, чтобы вытащить бумагу? Забери он всё — мы бы и не догадались искать. Этот пустой конверт — наша главная зацепка.

Сун Цяньчжи согласно кивнул:

— Согласен, удары наносились не сразу, с перерывом. Но мне не кажется, будто его связали с самого начала. Возможно, он просто не мог сопротивляться.

— Снотворное? — предположил Лу Гуань. — Или слабый яд?

— Именно. Представь: после первого удара раненый доползает до шкатулки. Убийцы в этот момент в комнате нет — иначе он не позволил бы жертве преодолеть такое расстояние. Значит, негодяю пришлось вернуться. И вернулся он, вероятнее всего, именно ради письма. Либо он нарочно разыграл уход, чтобы Лоу Цзянъюэ сам выдал тайник, либо в спешке забыл забрать послание и спохватился на полпути. Когда бумага оказалась в руках злодея, пленник стал ему больше не нужен.

Лу Гуань нахмурился:

— И все равно концы с концами не сходятся.

Сун Цяньчжи вздохнул — он и сам чувствовал фальшь в этой картине. Он поглубже вжал подбородок в пушистый меховой воротник, пытаясь согреться.

— То, что в конверте лежало письмо, пока лишь наши догадки, — негромко произнес Сун Цяньчжи. — Кровь на сургуче могла остаться случайно, а сам конверт изначально пустовать. Но твоя мысль верна: если убийца заметал следы, то, замыв пол перед шкатулкой, он надеялся выиграть время. В Министерстве наказаний вообще поленились бы взламывать запертые ящики. Кровь внутри оставил сам Лоу Цзянъюэ, когда лихорадочно искал что-то после первого ранения. Потому-то и на бумаге остались бурые разводы. А снаружи убийца всё вытер, упустив лишь крошечную каплю в суматохе.

Сун Цяньчжи на секунду задумался, а затем продолжил:

— Но почему он не забрал личные вещи покойного? Это избавило бы его от лишней возни и не оставило бы зацепок. Зачем вытаскивать листок? Он наверняка видел кровь в шкатулке, когда рылся там. Неужели действительно просто не успел прибраться?

Он решительно тряхнул головой:

— Нужно снова допросить Ван Цзаого. Возможно, он знает, что скрывалось в том письме. Если же нет — спросим Цинь Минсюэ. И надо поручить Чжоу Сяню разыскать пропавшие вещи Лоу Цзянъюэ.

— Столицу перекрыли, вывезти вещи никто бы не смог, — с каменным лицом отозвался Лу Гуань. — Рано или поздно от них должны были избавиться. Главное, чтобы их не спустили в отхожую яму.

Представив, как бедному Чжоу Сяню придется копаться в чужих нечистотах, Сун Цяньчжи невольно передернулся:

— Избавь нас Небо от такого зрелища.

— Вещи могли сжечь, зарыть в землю или просто выбросить на задворках. Отыскать их вполне реально, — добавил Лу Гуань.

Лу Гуань невольно удивленно взглянул на напарника — тот открывался ему с совершенно новой стороны.

— Господин Сун, коль скоро мы делим тяготы службы, позвольте дать вам один совет.

— Я весь внимание, господин Лу.

— Не суйте нос в мою личную жизнь. Мое прошлое вас совершенно не касается.

Сун Цяньчжи лишь беззаботно хмыкнул:

— Подумаешь, согрешили с кем-то в юности. Не бойтесь, расспрашивать не стану.

Лу Гуань окончательно пал духом. Объяснять истинное положение дел не хотелось, но и мириться с подобными намеками было невыносимо.

К счастью, в этот момент экипаж покачнулся и замер. Сун Цяньчжи первым выскользнул наружу, плотнее запахивая полы тяжелого расписного шелкового плаща. Он поднял взор к серой пелене неба.

— Проклятая погода, опять повалит снег, — проворчал Лу Гуань, выбираясь следом.

Сун Цяньчжи удивленно вскинул бровь. В эту секунду суровый Лу Гуань показался ему на редкость обыкновенным, живым человеком.

В темнице заправляли исключительно мужчины. Обычных арестантов держали по трое-пятеро на общих нарах. Женщин-заключенных, непригодных для тяжелых дневных работ, было немного — от силы полсотни душ.

Стоило переступить порог, как в нос ударил невыносимый смрад гнили и застарелого пота.

— Разве вы не уверяли меня, будто в Департаменте архивов нет женщин-узниц из-за обилия мужчин среди стражи? — вполголоса спросил Лу Гуань.

— А, это... Сболтнул первое, что пришло в голову. Меня ведь самого никогда под стражу не брали, откуда мне знать? — так же тихо отозвался Сун Цяньчжи.

Лу Гуань лишь покачал головой.

Шаги визитеров гулким эхом разносились по коридорам. Арестанты реагировали по-разному: кто-то безучастно спал, кто-то плел нехитрые безделушки из грязной соломы, иные бездумно перебирали собственные или чужие сальные волосы.

Большинство, вжавшись спинами в сырые стены, украдкой разглядывали расшитые одежды проходящих мимо чиновников.

В самом конце прохода решетки сменились сплошными железными дверями одиночных камер. Заискивающе кланяясь, тюремный смотритель попросил господ подождать, отпер вторую дверь и первым шагнул внутрь вместе с дюжим стражником.

Сун Цяньчжи заглянул в узкое смотровое окошко.

Осужденная лежала на грязном полу, стянутая по рукам и ногам путами. Смотритель и стражник грубо вздернули ее под локти, заставив опуститься на колени, и лишь после этого отвязали веревки и распахнули дверь шире.

— Господа, если вы решите допрашивать ее прямо здесь, писцу будет крайне неудобно вести протокол, — пробормотал смотритель.

Лу Гуань небрежно махнул рукой:

— Обойдемся без записей. Ступай прочь.

Смотритель нерешительно взглянул на Сун Цяньчжи.

Тот лишь приветливо улыбнулся и опустил в его ладонь небольшой осколок серебра.

— Малые дела ладятся миром. Буду прямо за дверью, ваше благородие. Коли что понадобится — только позовите.

Лу Гуань с нескрываемым омерзением проводил взглядом уходящих стражников. В коридоре звякнул засов.

— Фу Юньин? — позвал Лу Гуань.

Женщина на полу казалась истощенной до предела. Грязные, всклокоченные волосы падали на лицо, казенное рубище, заношенное до дыр предыдущими узниками, едва держалось на плечах. Сквозь прорехи на рукавах и у ворота виднелись багровые следы от плетей и жуткие синяки — результат то ли жестоких допросов, то ли обычного тюремного произвола.

Лу Гуань при виде этого зрелища стиснул зубы.

Сун Цяньчжи мягко потянул его за рукав, предостерегающе качнув головой, и тут же отпустил ткань.

— Вы главный судья, господин Лу, — невозмутимо произнес он. — Прошу вас, начинайте.

Услышав его голос, узница вздрогнула. В ее измученных глазах вспыхнула дикая смесь безумной надежды и отчаяния. Она рухнула ниц, с силой ударившись лбом о каменные плиты.

Когда она подняла голову, Сун Цяньчжи на мгновение замер от удивления. Перед ним, несмотря на грязь и побои, предстала женщина редкой, захватывающей дух красоты. Ему часто доводилось бывать на императорских пирах, и он помнил утонченное изящество покойной Линь Шутун. Но эта узница, лишенная румян и шелков, в полумраке зловонной сырой камеры казалась сияющим алмазом, брошенным в грязь. В груди Сун Цяньчжи шевельнулась острая, щемящая жалость.

— Я невиновна, господин! Клянусь вам, невиновна! — запричитала Фу Юньин, а слезы так и покатились по ее впалым щекам. В ее голосе сквозило граничащее с безумием исступление. — Я никого не убивала! Умоляю, пощадите, разберитесь, спасите меня... Господин, будьте милосердны...

Сун Цяньчжи понимал ее состояние. В этом адском месте несчастная натерпелась такого, что каждый лишний час здесь казался ей вечностью.

— Если не станешь лгать, я обещаю докопаться до истины, — твердо произнес Лу Гуань.

В глазах Фу Юньин забрезжил свет. Она закивала так неистово, словно от этого зависела ее жизнь:

— О, я скажу правду, только правду... Спрашивайте, господин! Я ведь сама нашла бездыханное тело Линь Шутун, но...

Сун Цяньчжи мягко, но настойчиво прервал ее:

— Послушай меня. Отвечай ровно на то, о чем тебя спрашивают, и не торопись выплескивать все сразу. Если твоя совесть чиста, господин Лу — самый беспристрастный судья в Поднебесной — непременно во всем разберется. Поняла?

Его тихий, размеренный голос прозвучал в сырой тишине камеры удивительно надежно и веско.

За дверью смотритель переглянулся со стражником. Последний кивнул и бесшумно двинулся прочь по коридору.

Минуло полчаса. Заслышав, что голоса внутри утихли, смотритель зевнул и заглянул в смотровое оконце. Стоило ему наткнуться на ледяной, ястребиный взор приближающегося Лу Гуаня, как у него перехватило дыхание, а вдоль хребта пробежал озноб.

Он лихорадочно загремел ключами, распахивая тяжелую дверь.

Лу Гуань стремительно вышел наружу. Следом показался Сун Цяньчжи. Смотритель, которому гораздо приятнее было иметь дело с вежливым и щедрым молодым господином, умильно согнулся в три погибели, ожидая указаний.

— Снимите с нее кандалы, — ровным тоном распорядился Сун Цяньчжи. — Отныне это дело ведет Департамент архивов. Государь лично назначил одного из офицеров гвардии Цилиня курировать расследование. Сегодня он занят во дворце, выясняет обстоятельства гибели артистов в Саду Пипа, но в ближайшие дни непременно прибудет сюда вместе с господином Лу. Надеюсь, вы проявите должное рвение.

Смотритель покрылся испариной и закивал так часто, что едва не потерял шапку.

Покинув женское крыло, следователи сели в экипаж и направились ко второй тюрьме, расположенной в нескольких ли отсюда.

Всю дорогу Лу Гуань искоса наблюдал за своим спутником.

Сун Цяньчжи едва заметно улыбался.

— Раз уж Его Величество прикомандировал к нам гвардейцев Цилиня, грех не воспользоваться их грозным именем, — спокойно пояснил он. — В столице отлично знают, что эти люди — личные уши и глаза Императора. К тому же... — Он мгновенно помрачнел. — Местные тюремщики — сущие звери. Стоит им почуять слабость безответной жертвы, как в них просыпается самая низменная жестокость.

— Рано или поздно я до них доберусь, — мрачно процедил Лу Гуань.

Сун Цяньчжи окинул его долгим взглядом.

— Для начала, господин Лу, нам нужно распутать этот клубок и уцелеть самим. Мертвецы никого наказать не могут.

— Воля государя проста: виновные должны понести кару, — с растущим раздражением бросил Лу Гуань.

— Что ж, тогда за дело, — не стал спорить Сун Цяньчжи. Он уже успел составить представление о характере напарника: Лу Гуань обладал острым умом следователя, но в хитросплетениях дворцовых интриг смыслил мало.

Крупные хлопья снега с глухим шорохом ложились на крышу повозки. Внутри этот звук казался тяжелым, давящим гулом.

— Если Фу Юньин не солгала, эта зацепка ведет в тупик, — нарушил молчание Лу Гуань.

Сун Цяньчжи уловил в его словах попытку примирения и, решив не подначивать вспыльчивого напарника, спокойно продолжил:

— Накануне трагедии Линь Шутун уже спала, когда Фу Юньин вернулась в комнату. Они даже не перемолвились словом, а наутро несчастную нашли мертвой. Наша узница оказалась последней, кто видел покойную живой, и доказать свою непричастность ей попросту нечем. Спасти ее может лишь поимка настоящего убийцы.

— С чего вы взяли, будто я горю желанием ее спасать? — хмыкнул Лу Гуань.

— Пусть так. Считайте, что спасти ее хочу я, — примирительно отозвался Сун Цяньчжи.

Лу Гуань не нашелся что ответить.

— Вы были знакомы прежде? — спросил Лу Гуань. Как сын влиятельного хоу Аньдина и племянник вдовствующей императрицы, Сун Цяньчжи наверняка часто бывал во внутренних покоях дворца.

— Никогда ее не видел, — Сун Цяньчжи закрыл глаза, лихорадочно сопоставляя в уме факты из судебных архивов и данные последних дней.

Внезапно колесо попало в глубокую выбоину. Повозку резко тряхнуло, и Сун Цяньчжи, потеряв равновесие, невольно повалился прямо на грудь Лу Гуаню.

В секундном замешательстве они едва не столкнулись лицами; Сун Цяньчжи задел кончиком носа и губами теплую кожу на шее напарника.

Он тут же отпрянул, уселся ровнее и сердито крикнул вознице, требуя править аккуратнее. Затем сухо извинился перед Лу Гуанем.

Тот лишь невнятно буркнул что-то в ответ. Лу Гуань мгновенно покраснел. Чтобы скрыть смущение, он поспешно приоткрыл заслонку окна, впуская в душный салон струю морозного воздуха вместе с крупинками снега.

После Фу Юньин пришел черед Ли Туна.

Этот человек оказался высоким, но на редкость сухощавым и нескладным, с мелкими, вороватыми чертами лица. Тюремная жизнь его явно не тяготила — на теле не было видно ни единой царапины.

Едва завидев судей, Ли Тун принялся причитать:

— Ваша честь! Господа судьи, смилуйтесь! Клянусь всеми богами, я чист перед законом! Те пятьсот лянов серебра я вез на юг, в Сюй Чжоу, чтобы закупить партию шелка для столичных лавок. Дорога дальняя, без приличных денег в путь не отправляются. Да и какой мне резон бежать? Вся моя жизнь, лавки, склады — всё здесь, в столице! Куда я денусь? Если я солгал — пусть Небеса разразят меня громом, пусть я умру в страшных муках, а труп мой растерзают дикие псы!

— Довольно. Не оскорбляй благородных животных, — оборвал его излияния Лу Гуань.

Сун Цяньчжи тихо прыснул в кулак.

Ли Тун состроил самую плачевную гримасу, какую только мог:

— Хвала богам, ко мне наконец прислали честных судей! Я действительно пересекался с этой Фу Юньин пару раз, но лишь как обычный ценитель ее таланта. В Саду Пипа у каждой красавицы полно таких поклонников. Признаю, бес попутал, загляделся на смазливое личико, но отныне — ни ногой в эти притоны разврата! У меня ведь дома престарелые родители да малые дети, супруга годами чахнет, на лекарства прорва денег уходит... Нам, торговцам, и так несладко живется: вечно на нас смотрят как на людей третьего сорта. Правды искать негде, пока вот такие заступники народные не явятся! Спрашивайте о чем угодно, господа, скажу всё как на духу.

— Где ты находился в ночь убийства Линь Шутун? — приступил к делу Лу Гуань.

Ли Тун снова вознамерился разыграть театральное отчаяние, но наткнулся на ледяной предупреждающий взгляд Сун Цяньчжи и осекся. Его привели в отдельную комнату для допросов, где специально присланный из Министерства наказаний писец уже приготовил бумагу и тушь.

— Я уже сто раз говорил стражникам, — притихшим голосом заговорил купец. — В ту ночь я заночевал на постоялом дворе «Силай» у Склона десяти ли. Любой, кто держит путь к речной переправе, непременно там останавливается. Можете спросить у хозяина заведения. Ночлег там дешевый — всего пол-яня за комнату.

Сидевший рядом писец негромко доложил Лу Гуаню:

— Мы проверяли, господин Лу. Все верно, он действительно там ночевал.

— Ты состоял в любовной связи с Линь Шутун и одновременно ухаживал за ее соседкой Фу Юньин?

Ли Тун ошарашенно захлопал глазами и развел руками:

— Помилуйте, ваша честь! Откуда такие слухи? У меня законная жена имеется! Да, я тратил немного денег на подарки девице Фу, но без лишнего расточительства. Что же до Линь Шутун... Мы пересекались пару раз в комнатах Фу Юньин, и Линь зазывала меня на свои выступления. Но она совершенно не в моем вкусе, так что я ни разу не пришел. В бухгалтерских книгах Сада Пипа записаны все подношения от гостей — проверьте сами, и убедитесь, что я не вру.

— Отсутствие записей о щедрых дарах еще не доказывает, что между вами ничего не было, — резонно возразил Лу Гуань.

— Да что же мне делать-то, господи! Словно проклял кто-то на этот Новый год... — вновь запричитал купец.

Завершив допрос, они заставили Ли Туна поставить подпись и оттиск пальца под протоколом. На выходе из тюремного корпуса писец заискивающе обратился к следователям:

— Семья Ли готова внести крупный залог. Может, отпустим его под надзор, пока идет следствие?

Лу Гуань открыл было рот, но Сун Цяньчжи опередил его, жестом отпуская писца:

— Свободен. Мы сами решим.

Когда тот удалился, Сун Цяньчжи пожал плечами:

— Ладно, пускай посидит еще. Раз вы против.

— С чего вы взяли, будто я против? — хмуро бросил Лу Гуань.

— А разве нет? Писец еще недалеко ушел, могу вернуть.

— Пусть сидит, — отрезал Лу Гуань. — Терпеть не могу таких самодовольных слизняков. Вот когда освободим невиновную Фу Юньин, тогда и о его залоге подумаем.

Когда они вновь устроились в карете, лицо Лу Гуаня выражало крайнюю степень недовольства.

Сун Цяньчжи не спеша развернул сладость и отправил в рот.

— Ли Тун определенно не убийца, — негромко заговорил он. — Слова Фу Юньин о том, что он постоянно увивался за ней после выступлений, похожи на правду. У него водятся деньжата, а задобрить прислужников в Саду Пипа — дело нехитрое, сам знаю. Так что здесь они сходятся. Похоже, купец действительно не имел близких отношений ни с одной из девиц, просто пара случайных встреч в комнате Фу Юньин породила эти слухи. А то, что он уехал из города как раз накануне убийства — чистой воды невезение.

Лу Гуань пристально посмотрел на него:

— Вы тоже захаживали в те места?

— Года два назад, — легко признался Сун Цяньчжи. — Из чистого любопытства. Даже лиц толком не запомнил. Помню только, одну из любимых певиц Его Величества позже пожаловали в наложницы какому-то чиновнику из Цензората.

Лу Гуань задумчиво опустил голову, рассеянно потирая пальцы.

— Значит, вы верите Фу Юньин, а слова купца считаете ложью?

— Не во всем, — возразил Сун Цяньчжи. — Про постоялый двор он сказал правду — это легко проверить, как и цель его поездки. Нам незачем тратить на это время, отправим пару служек. Но вот его бахвальство насчет того, будто Линь Шутун сама за ним бегала...

Сун Цяньчжи не выдержал и рассмеялся.

Лу Гуань тоже едва заметно усмехнулся.

— И ведь язык у человека поворачивается такое молоть, — покачал головой Сун Цяньчжи. — Посмотрите на них: оба сидят за решеткой, но в каких разных условиях! Девицу Фу истязают стражники, а этот хлыщ ходит чистеньким — наверняка успел подкупить охрану. Ли Тун ведь прекрасно понимает, что улик против него нет, а соучастие — лишь домыслы Министерства наказаний. Если дело дойдет до плахи, казнят Фу Юньин, а не его. Линь Шутун уже ничего не расскажет, вот он и городит что вздумается, поливая грязью обеих несчастных. Его слова и медного гроша не стоят.

Пока Сун Цяньчжи говорил, Лу Гуань не сводил с него глаз.

— Впрочем, пустое, — вздохнул Сун Цяньчжи. — Важно другое: мы вернулись к тому, с чего начали. Настоящего убийцы среди арестованных нет, и мы буквально ищем иголку в стоге сена. Дело дрянь. Государь не установил нам чётких сроков, но его гнев может обрушиться в любой момент. Чтобы сберечь вашу голову, господин Лу, придется поторопиться. Давайте снова прижмем Ван Цзаого. Пусть люди, забиравшие вещи Лоу Цзянъюэ из обители Чжанцзин, и не принадлежат к его челяди, он может знать, что скрывалось в том проклятом конверте.

Экипаж остановился у ворот Департамента архивов. Лу Гуань выбрался первым и, проявив неожиданную заботу, подал Сун Цяньчжи руку. Тот выглядел настолько хрупким, что суровый военный всерьез испугался, как бы изнеженный барчук не поскользнулся на обледенелых ступенях.

Стоило Лу Гуаню ощутить пальцами тонкую руку напарника, как он снова покраснел.

Сун Цяньчжи озадаченно покосился на него. В этот момент навстречу им торопливо вышел Чжоу Сянь и прямо на ходу принялся докладывать о результатах поездки во дворец.

Чтобы не упустить ни одной детали, Чжоу Сянь проверил расходные книги всего Сада Пипа за последние месяцы.

— Всего в Саду Пипа числится сто тридцать семь танцовщиц и певиц, — заговорил он. — Тридцать две из них получали этот сорт чая, причем тридцать из них — за последнее полугодие. У Цинь Минсюэ действительно хранился такой сбор, но я лично проверил ее запасы — яда там нет. Что же касается Линь Шутун, то в ее заварнике обнаружили смертоносную примесь. Остатки ее чая сейчас опечатаны в Министерстве наказаний в качестве вещественного доказательства, и они тоже отравлены. Я изъял образцы чая у остальных девиц для проверки лекарями, результаты будут через пару дней.

Сун Цяньчжи нахмурился:

— Значит, у Цинь Минсюэ чай чист?

— Абсолютно, — подтвердил Чжоу Сянь.

Лу Гуань подошел к умывальнику, сполоснул ладони и принялся тщательно вытирать их чистым полотенцем.

— Этот яд крайне редок, — заметил он. — Чтобы наступила смерть, токсин должен накапливаться в теле постепенно. Линь Шутун получала заварку напрямую из дворцовых складов, как и все остальные. Если чужие запасы чисты, значит, отравлена была лишь ее личная доля. Нам нужно выяснить, кто именно выдавал ей этот чай, чья подпись стоит в расходной книге. Этот человек и есть наш отравитель.

— Так и поступим, — согласился Сун Цяньчжи. — Чжоу Сянь, займись этим списком. А я после полудня наведаюсь во дворец, осмотрю комнату Лоу Цзянъюэ еще раз — вдруг мы упустили какую-то мелочь? — Он повернулся к напарнику: — Вы со мной?

— Я останусь здесь, нужно еще раз перечитать протоколы, — покачал головой Лу Гуань.

— Отлично. Но сначала — обедать, я зверски голоден.

Чжоу Сянь поспешил распорядиться насчет трапезы. Заметив на себе пристальный взгляд Лу Гуаня, Сун Цяньчжи с легкой полуулыбкой вытащил из рукава леденец из сосновых орешков и протянул ему.

Лу Гуань ошарашенно уставился на лакомство, плотно сжав губы.

Сун Цяньчжи лишь лукаво прищурился.

Пока Чжоу Сянь возился у двери, Лу Гуань молниеносным движением перехватил конфету губами и спрятал во рту. Лицо его при этом оставалось каменным и безразличным, словно он и не думал жевать.

Леденец медленно таял на языке, разливая по рту пряную сосновую сладость. Лу Гуань даже прикрыл глаза на мгновение, впитывая этот неожиданно приятный вкус.

Сун Цяньчжи тем временем повернулся к нему спиной, умываясь у таза. На его поясе мерно покачивалась изящная нефритовая подвеска. Лу Гуань поднялся и поспешно выскользнул во внутренний дворик, подальше от Чжоу Сяня. Лишь там он позволил себе разгрызть конфету и проглотить сладкие осколки.

Кусты дикой сливы почти полностью сбросили увядшие цветы, их голые ветви теперь тяжело гнулись под пластами свежего снега. Небо оставалось свинцово-серым, точь-в-точь как в тот злосчастный вечер, когда его вызвали во дворец. А ведь день только перевалил за полдень.

В ушах Лу Гуаня вновь зазвучали леденящие душу слова императора Фу Миншао:

«У хоу Аньдина на стороне припрятано целое семейство. Найди их. Мы должны загнать Сун Цяньчжи в угол, чтобы у него не осталось иного выбора, кроме как отречься от собственного рода».

Лу Гуань обернулся. Сун Цяньчжи о чем-то весело переговаривался с Чжоу Сянем. На его лице играла та самая безупречно мягкая, теплая улыбка — маска, за которой скрывался изощренный ум девятнадцатилетнего царедворца.

Сун Цяньчжи словно почуял его взгляд и обернулся, вскинув бровь.

Лу Гуань поспешно опустил голову и торопливым шагом двинулся по галерее, на ходу неловко задев и опрокинув глиняную кадку с цветком.

http://bllate.org/book/36105/4588303