Готовый перевод Days of Heartbreak with My Brother / Дни разбитых сердец: Искусство вражды: Глава 3

Цинь Хай как раз наливал деду крепкую белую водки, как вдруг его левую руку крепко сжали. Голос Стареца Циня звучал тяжело и хрипло, а кивок был исполнен суровости:

— Хай-цзай уже почти исполнилось восемнадцать. Благополучно миновав юношеские годы, он, пожалуй, повзрослел и теперь твердо стоит на ногах. С малых лет был послушным, и впрямь вырос на славу.

Уголки губ Цинь Хая чуть приподнялись, и он с застенчивой улыбкой сел на место.

Цинь Шици насмешливо фыркнул, подумав про себя, что это ему-то вот-вот стукнет восемнадцать, однако похвалы в свой адрес он отродясь не слышал. Старик выказывал такое пристрастие, будто они жили где-то на краю уезда Чжоу, и неужели он сам — вовсе не родной внук?

Но на этом праздничном обеде Старец Цинь и впрямь решил приоткрыть завесу тайны над тем, кто же кому приходится кровной родней, и последовавшие за этим слова повергли обоих юношей в абсолютный шок. Гордость и опора семьи Цинь, взращенный с таким трудом гениальный юноша, ребенок, во всем превосходивший сверстников и по слухам являвшийся воплощением спустившегося с небес Вэньцюй-сина, оказался вовсе не по крови из рода Цинь! И у него, Цинь Шици, был лишь один более-менее близкий двоюродный брат — и тот, оказывается, не был родным внуком дедушки?!

Цинь Шици вытаращил глаза и не удержался от ругательства, да так громко, что палочки для еды со стуком упали на пол. Мать тут же свирепо ущипнула его за бедро, призывая вести себя прилично в столь важной обстановке.

— Раз уж вы уже такие взрослые, вам следовало узнать об этом, — старший сын Стареца Циня с улыбкой на лице поднялся с места и с изящным достоинством произнес тост. — Папа, все эти годы мы только и делали, что повторяли старое, но я по-настоящему благодарен тебе. Мамы больше нет, и мне по-настоящему тревожно оставлять тебя здесь. Как насчет того, чтобы на этот раз все же поехать со мной в Шанхай?

Лицо Цинь Хая побледнело. Он посмотрел на своего элегантного отца, а затем перевел взгляд на не менее потрясенного Цинь Шици. Окинув взглядом всю эту сидевшую за столом компанию самых близких людей, он наконец набрался смелости вернуть взор к деду. В его глазах читались три части обиды и семь частей сомнения:

— Я не твой родной внук?

— Чушь! — строго оборвал его Старец Цинь, однако его рука ласково и мягко опустилась на голову внука. — И не заводи речи о какой-то там благодарности. Я уже стар и хочу лишь одного — чтобы Хай-цзай остался здесь.

— Я никуда не поедере в Шанхай, — понурив голову, глухо пробормотал Цинь Хай. — Где дедушка, там и я.

Настоящий внук Цинь Шици слушал это с совершенно ошарашенным видом. Глядя на фальшивого внука Цинь Хая, у которого даже глаза покраснели, когда он вцепился в дедову руку и отказывался ее отпускать, все сидящие за столом невольно почувствовали тяжесть на сердце.

Жалко его? Безусловно, жалко. Но и жеманился он тоже по-настоящему, про себя отметил Цинь Шици, наблюдая за происходящим со стороны.

Конечно, ему было не понять, насколько глубоки узы между дедом и внуком, прожившими вместе всю жизнь. Ведь с ним самим родной дед вел себя не просто отвратительно — его отношение можно было назвать холодным и чуждым до предела, они едва ли перекинулись друг с другом хоть парочкой слов.

Это он-то выглядел так, будто не был родным!

Да не перепутали ли тут все с ног на голову?!

Переварить такую правду требовало времени. Пусть их отношения с Цинь Хаем и не ладились, но мысль о том, что их родственные связи в одночасье оказались стерты подчистую, принять было поистине трудно. Во время обеда Цинь Шици упорно сверлил Цинь Хая взглядом: как ни посмотри, а этот парень казался похожим на деда, и люди ведь то и дело в шутку говорили, что они с кузеном выглядят точь-в-точь как родные братья.

С какой стати он вдруг оказался чужой кровью?

Почувствовав на себе этот жгучий взгляд, Цинь Хай поднял голову и недовольно уставился в ответ. На его лице по-прежнему читалось откровенное отвращение и неприязнь, а в довершение всего он демонстративно закатил глаза.

Черт побери, еще хорошо, что он не из нашей семьи Цинь!

Цинь Шици с досадой заскрежетал зубами и уткнулся в пиалу с рисом, быстро отбросив эти мысли. В конце концов, все осталось по-прежнему. Раз уж его собственный отец ничуть не возражал против такого фальшивого старшего братца, неужели он станет мелочиться из-за какого-то паршивого сводного братишки?

Да и ладно, пусть разбираются со своими семейными узами сами, к нему это вообще не имеет никакого отношения. Будущее от этого не изменится: при возможности — избегать встреч, а при случайной стычке — молча расходиться в разные стороны.

Цинь Хай смотрел на поседевшие виски деда, и в глубине его души поднимался неописуемый страх и тревога, но больше всего — жуткая неуверенность перед лицом открывшейся правды. Если вдуматься, то и раньше можно было заметить кое-какие следы — в конце концов, его отец носил другую фамилию, — однако он никогда по-настоящему не сомневался в своем происхождении.

Цинь Хай рос под присмотром деда, в доме на стыке городской черты и уезда Чжоу. Эта вилла казалась ужасно уединенной, но с одной стороны примыкала к центру города, а с другой — выходила на Хуаннаньскую дорогу уезда Чжоу, представляя собой благословенное место с приятными пейзажами и превосходным расположением. Цинь Цзюньфэн давным-давно велел построить ее именно для того, чтобы Цинь Хаю было удобно учиться. Раз дедушка так заботился о нем, а бабушка с пеленок баловала без меры, как же он мог оказаться неродным?..

Спрятав охватившее его чувство утраты, Цинь Хай сохранил внешнее спокойствие и сдержанную улыбку:

— Дедушка, с днем рождения.

— Не забудь после еды заняться каллиграфией.

Цинь Хай тут же кивнул, отложил палочки и принялся заваривать для Стареца Циня чай. За столом снова зазвучали смех и разговоры, казалось, все вернулось на круги своя, и никто больше не придавал значения только что открывшейся правде. Семья оставалась семьей: Старец Цинь прикрыл глаза, наслаждаясь тихим семейным счастьем, и от начала и до конца его взгляд ни разу не упал на Цинь Шици.

Глава третья. Второй поворот

То, что Цинь Хая называли воплощением Вэньцюй-сина, имело под собой веские причины.

Их дед был человеком известным и влиятельным в уезде Чжоу. Много лет назад он занимался прибрежной торговлей и сколотил баснословное состояние, набив карманы до отказа и превратившись в хорошо известного по всему уезду господина Циня, или Старого Циня.

Разбогатев, этот мужчина не стал прерываться в безудержную роскошь, а ступил на совершенно иной жизненный путь: принялся изучать каллиграфию, сочинять статьи и заниматься искусством, стремясь лишь к тому, чтобы возвысить свое скудное внутреннее содержание.

В те времена из уст их деда чаще всего можно было услышать строки вроде в северных холмах среди диких могил нет ни бедных, ни богатых или о том, как плывут облака над горой Юйлэй, сменяя древность и современность. Он являл собой живое воплощение принципа богатство и знатность — не то, к чему я стремлюсь. С прибавлением статуса и денег, а также благодаря лести и подобострастию дельцов, имя и авторитет Стареца Циня неуклонно росли.

Из выскочки он превратился в настоящего художника.

В уезде Чжоу издавна царила атмосфера глубокого культурного просвещения, и старейшим, наиболее авторитетным изданием здесь был журнал под названием Чжэнжун.

В ту пору двенадцатилетний Цинь Хай прогремел на весь уезд Чжоу благодаря своему короткому рассказу Южные гуси. Все в литературных кругах сходились во мнении, что Цинь Хая ждет великое будущее — он обладал подлинным талантом и был будущим великим писателем уезда Чжоу.

Однако всякий раз, когда заходила речь об этом, сам он хранил упрямое молчание, терзаемый угрызениями совести, и больше всего на свете Цинь Хай ненавидел, когда при нем упоминали Южные гуси.

Потому что этот текст написал вовсе не он.

В пору своего расцвета дед взял двух учеников: одним был юный господин из столь же знатной семьи по фамилии Лу, а вторым — подруга детства Цинь Хая, сирота с трагической судьбой по имени Чжоу Юй.

Несколько лет назад Чжоу Юй написала рассказ и с сияющим от радости лицом принесла показать учителю. Старый мастер-художник был поражен до глубины души, но сохранил беспристрастный вид:

— Годится, слог весьма изящный.

http://bllate.org/book/35428/4379296