Готовый перевод My Fake Flower Girlfriend / Мой возлюбленный — фальшивый пион: Глава 1

Лянду в июле заливают дожди.

Стоит этой поре наступить, как на протяжении целых двух месяцев даже не приходится надеяться на то, что серое небо хоть немного просветлеет.

От такой погоды неминуемо клонило в сон. Сидя на заднем сиденье «бентли», Цинь Чжэн лениво подпер рукой подбородок и бросил утомленный взгляд на вороненые плиты за окном — судя по всему, изначально они были серо-голубыми, но сейчас из-за непрекращающейся сырости приобрели столь мрачный оттенок.

С самого утра дождь лил как из ведра, поэтому в струях воды, бегущих вдоль краев старинной улицы, то и дело проплывали обрывки лепестков белой гардении.

Белая гардения была символом Лянду. Каждый год она распускалась в мае и июне, но на этот раз изящный аромат цветов даже не успел рассеять сырость древнего города, как его безжалостно смыл сезон дождей, и теперь, кроме влажного тяжелого воздуха, не чувствовалось ничего.

Черный автомобиль медленно продвигался сквозь туманную пелену и в конце концов остановился перед резным мостом из белого нефрита.

На противоположном берегу возвышалась величественная старинная башня о двух этажах, затерявшаяся в самом конце дождливого переулка. Помимо машины Цинь Чжэна, у нефритового моста теснилось множество других роскошных авто — судя по всему, на них прибыли гости, приглашенные сегодня на ляндуский Праздник ста цветов.

Дальше путь лежал пешком: пересечь нефритовый мост на машине было нельзя. Водитель Фан Ци припарковался, обошел автомобиль, чтобы открыть дверь для Цинь Чжэна, и раскрыл над ним зонт:

— Господин Цинь, мы на месте.

Прежде чем выйти, Цинь Чжэн окинул взглядом свой костюм и, убедившись, что всё безупречно, ступил на землю. Приняв из рук Фан Ци зонт, он произнес:

— Спасибо, мастер Фан, подожди меня здесь.

Фан Ци кивнул:

— Хорошо.

Укрываясь под зонтом, Цинь Чжэн перешел через белый нефритовый мост. Едва он приблизился к входу в древнюю башню, как какой-то мужчина лет двадцати пяти замахал ему рукой:

— Сюда, господин Цинь!

— Твою ж мать, ну наконец-то ты приперся.

Заметив неторопливо приближающегося Цинь Чжэна, тот в три шага подскочил к нему и уже было ухватил за полу пиджака:

— Пошевеливайся давай, Праздник ста цветов вот-вот начнется!

Звали этого человека Шэнь Тинсянь, и он доводился Цинь Чжэну другом детства. Не будь они знакомы с пеленок, кто еще осмелился бы разговаривать с Цинь Чжэном в таком тоне?

Впрочем, Шэнь Тинсянь трепетал лишь перед своим седьмым дядей. Другие при виде ледяного выражения лица Цинь Чжэна тут же умолкали, он же, напротив, только пуще прежнего принимался трещать:

— Чего это на дороге гвозди раскидали? Ты что, оцарапал ножки своей русалочки-красавицы, раз еле плетешься?

Цинь Чжэн уже порядком устал от его болтовни и холодно осадил приятеля:

— Твой поганый рот способен изрыгать всё что угодно, кроме слоновой кости.

Шэнь Тинсянь пропустил его слова мимо ушей и, бормоча себе под нос: «Цветочки, мои цветочки», — сломя голову ринулся внутрь башни.

Стоило переступить порог, как перед глазами открылся совершенно иной мир.

Архитектура башни не принадлежала какому-то конкретному периоду — трудно было даже сказать, к какой династии она относилась. По обеим сторонам тянулись ряды столиков и ширм. Пространство в центре оставалось открытым до самой крыши, где на шнуре висел прозрачный, подобный гладкому стеклу дворецкий фонарь, а внизу располагалась построенная прямо над водой платформа. На ней громоздилась многоярусная деревянная пагода, уставленная редкими, диковинными цветами всевозможных расцветок и видов. Самым драгоценным среди них сокровищем, несомненно, являлся венец коллекции, украшавший самую верхушку цветочной башни — куст нежно-розовой, сияющей на солнце, словно утренняя заря, гибридной орхидеи сорта Венец лотоса, как раз вступивший в пору цветения.

Бросив на экспозицию лишь беглый взгляд, Цинь Чжэн потерял всякий интерес к прочим цветам, но, залюбовавшись венцом лотоса, не удержался от похвалы:

— Прекрасный цветок.

Однако истинное любование цветами подразумевает не только оценку их формы и окраски, но и наслаждение их ароматом.

Когда же множество растений свалены в кучу на одной цветочной башне, разве поймешь, какой именно цветок источает плывущий в воздухе тонкий запах?

Получив приглашение и отправившись в Лянду ради созерцания цветов, Цинь Чжэн изначально полагал, что в столь отдаленной провинции вряд ли сыщется что-то стоящее.

Но на месте выяснилось, что для проведения праздника выбрано прекрасное место, уровень мероприятия высок, да и элитные орхидеи стоимостью в миллионы здесь действительно имелись.

Вот только организация подкачала: цветочная башнягромоздилась посредине зала, а вокруг нее плескались водоемы с золотыми рыбками — и как прикажете разглядывать цветы вблизи?

Цинь Чжэн только нахмурился, как вдруг услышал восторженный шепот стоявшего рядом Шэнь Тинсяня:

— Чудо, просто чудо, какое великолепие!

Правда, смотрел Шэнь Тинсянь вовсе не на ту же сторону, что его друг. Его внимание привлекли изящные фигурки девушек, шествовавших в сопровождении нескольких пузатых господ.

Цинь Чжэн не преминул осведомиться:

— На какие это цветы ты уставился?

— На новых четырех малых цветков шоу-бизнеса, — отпарировал Шэнь Тинсянь и, ткнув пальцем в даму в алом платье с русалочьим хвостом, добавил: — Ты что, ее не знаешь? Это же Цзянь Шоуроу, одна из них. Рядом с ней никто не крутится, может, пойти перекинуться парами слов?

— В сети писали, будто вживую она выглядит дурнушкой, а всей ее неземной красоте в сериалах обязаны фильтрам, но по мне так очень даже хорошенькая…

Цинь Чжэн не стал слушать болтовню приятеля и обвел зал равнодушным взглядом.

Теперь ему стало абсолютно ясно, зачем организаторы свалили цветы в эту громоздкую башню в центре зала. Да ведь почти никто из собравшихся здесь не собирался любоваться растениями понастоящему! Настоящими цветами, живыми и нежными, для них служили те самые начинающие красотки из мира развлечений.

Поняв, что под изящной вывеской ляндуского Праздника ста цветов скрывается банальная вечеринка для облегчения путей к успеху местным старлеткам и моделям, Цинь Чжэн мгновенно развернулся с намерением уйти.

Шэнь Тинсянь же, положивший глаз на никем не занятую Цзянь Шоуроу, уже собирался к ней подкатить, но, оглянувшись и заметив, что Цинь Чжэн уже чешет к выходу, бросился следом:

— Старик Цинь, ты куда это собрался? Разве цветы смотреть не будем?

Цинь Чжэн бросил через плечо:

— Больше нет.

— Но ты же только приехал! — Шэнь Тинсянь пустил в ход железобетонный аргумент, пытаясь переубедить друга. — Цветы они и есть цветы, чего в них особенного, неужто они светиться умеют? Если тебе не нравятся живые, погляди на искусственные!

Но разве дело было в том, что Цинь Чжэн находил живые цветы некрасивыми?

Едва Шэнь Тинсянь договорил, Цинь Чжэн действительно остановился, однако ничего не ответил, лишь с каменным выражением лица исподлобья уставился на приятеля.

Шэнь Тинсянь поскреб нос — злить друга до белого каления ему не хотелось, — а потому поспешил сгладить углов:

— Ну ты же почти не разглядел ту башню! Я вот приметил, там красный пион просто роскошно распустился, господин Цинь, уважьте, вернитесь, полюбуйтесь!

Шэнь Тинсянь разбирался в сортах никудышное: кроме роз да гвоздик, он знал разве что пионы. Розы были неотъемлемым атрибутом его романтических ухаживаний, гвоздики он дарил матушке на День матери, а пионы запомнил после того, как во время деловой поездки в Юньнань увидел на стене у знакомого торговца нефритовыми изделиями картину под названием «Богатство и знатность», на которой красовались красные, розовые и желтые пионы.

Взглянув на цветочную башню в центре зала тогда, Шэнь Тинсянь как раз заприметил тот ярко-красный куст.

Однако среди тысяч цветов Цинь Чжэн больше всего на свете ненавидел именно такие — чересчур пышные, кричащие и до одури наглые в своем цветении.

— Пошлая вульгарность.

Бросив эти два слова с ледяным презрением, Цинь Чжэн зашагал прочь из башни, совершенно не заботясь о том, попытается ли Шэнь Тинсянь возразить.

Праздник ста цветов в Лянду был рассчитан на три дня, ровно столько Цинь Чжэн и заложил в своем графике. И пусть сегодня шел лишь первый день, оставаться здесь дольше он не планировал. К тому же навевающая сон сырая погода и бесконечные дожди лишали всякого желания выходить на улицу, поэтому Цинь Чжэн решил завтра же вечером сесть на самолет и вернуться в Город Линчэн.

Вернувшись в отель, Цинь Чжэн отправил секретарю Сюэ Шу сообщение о досрочном возвращении и попросил перекроить ранее утвержденный график.

Секретарь Сюэ ответил спустя десять минут, прислав новое расписание:

7:30 – 8:30 — плановое утреннее совещание компании;

9:00 – 11:30 — рабочее время;

12:00 — перерыв на обед;

…

18:30 – 19:30 — партия в го с господином Цы;

19:30 – 20:30 — ежедневное вечернее чаепитие.

В сущности, всё оставалось привычным и мало чем отличалось от будней. Цинь Чжэн предпочитал вести размеренный образ жизни, направленный на совершенствование духа и тела; переработки для него исключались — клан Цинь и без того располагал баснословными средствами, так что горбатиться ради денег ему не требовалось.

[Сюэ Шу: На выходные у вас запланировано посещение выставки древней живописи в павильоне Фухунсюань, вас устраивает?]

Расписание шефа всецело находилось в ведении Сюэ Шу. Узнав, что босс возвращается раньше, секретарь сразу смекнул: судя по всему, ляндуский праздник не пришелся шефу по душе, а потому незамедлительно подыскал ему другое, более утонченное культурное развлечение.

[Цинь Чжэн: Устраивает, пусть будет так.]

Отправив ответ Сюэ Шу, Цинь Чжэн перевел телефон в беззвучный режим, положил рядом и углубился в чтение книги, коротая время.

На следующий день он тоже не покидал номер: проведя короткое совещание с коллегами по видеосвязи, он собрал необходимые в дороге вещи и отправился в аэропорт.

Лететь предстояло на частном самолете Шэнь Тинсяня.

Изначально Цинь Чжэн купил билет на обычный рейс, но Шэнь Тинсянь, услышав о его отъезде, тут же решил смыться следом и в обед принялся усердно зазывать приятеля на свой борт, пообещав вручить извинительный подарок.

Зная характер Шэнь Тинсяня и не желая толкаться среди толпы пассажиров рейсового лайнера (а в личном самолете они, судя по всему, летели бы вдвоем), Цинь Чжэн дал согласие.

Однако поднявшись на борт, он с удивлением обнаружил, что помимо него и Шэнь Тинсяня в салоне присутствовал еще кое-кто — Цзянь Шоуроу, та самая старлетка, которую Шэнь Тинсянь вчера превозносил как одну из новых четырех малых цветков.

— Ого, господин Цинь! — жизнерадостно поприветствовал его Шэнь Тинсянь, даже не думая подниматься с кресла. Зато Цзянь Шоуроу, сидевшая рядом с ним, тут же встала.

Она не была знакота с Цинь Чжэном лично, но, переняв обращение Шэнь Тинсяня, вежливо произнесла:

— Здравствуйте, господин Цинь.

Близко они не общались, да и имя ее Цинь Чжэн слышал всего пару раз; впрочем, раз уж она находилась в компании Шэнь Тинсяня, скорее всего, вскоре ей предстояло занять место его очередной пассии. Поэтому Цинь Чжэн лишь коротко кивнул в ответ:

— Здравствуйте.

Устроившись на противоположном кресле, спиной к парочке, он продолжил прерванное вчера чтение.

Правда, прежде чем сесть, он заметил на столике рядом с собой горшок с растением: листва отличалась сочной зеленью, но черенки и стебли отдавали бледной синевой.

Не вглядываясь особо, Цинь Чжэн скользнул по нему взглядом.

Не успел он занять свое место, как Шэнь Тинсянь пересел напротив, обеими руками бережно приобнял горшок и заискивающе протянул:

— Старик Цинь, не хочешь взглянуть на сокровище, которое я тебе приготовил?

Как? Судя по всему, эта зелень и была тем самым искупительным подарком, о котором болтал по телефону Шэнь Тинсянь?

Приподняв брови, Цинь Чжэн соизволил наконец бросить на растение полноценный взгляд.

Цинь Чжэн неплохо разбирался в цветах, особенно в орхидеях.

Что же касалось комнатной зелени, он кое-что смыслил в бамбуке и лянхайской сосне, но ботаником не являлся и распознать абсолютно любое растение не мог.

Если говорить честно, стоявший перед ним горшок выглядел донельзя заурядно: сочные зеленые листья округлой формы слегка загибались кверху, обнажая обратную сторону, покрытую редким белым пушком. Единственным странноватым нюансом казался разве что розовато-лиловатый оттенок стеблей.

Больше ничего примечательного в растении не наблюдалось.

— И это трава? — усмехнулся Цинь Чжэн и, покачав головой, вновь уткнулся в книгу.

— Это не трава, это цветок, просто он еще не распустился, — заметив пренебрежение друга, Шэнь Тинсянь поспешил расписать ценность подарка: — Я между прочим отдал за него тридцать тысяч юаней!

Даже не поднимая головы, Цинь Чжэн скептически переспросил:

— Ты отдал тридцать тысяч за горшок с бурьяном?

Приятель явно свихнулся. Существовало множество видов пионов, в том числе баснословно дорогих — например, зеленые пионы, ценник на которые доходил до двадцати тысяч, но где Шэнь Тинсянь умудрился откопать пион за тридцать тысяч?

Судя по виду, этот кустик выглядел слабым и больным, готовым в любую минуту отдать концы. Земля в горшке рыхлая, черная и сырая — очевидно, продавец в спешке и грубо выдернул растение с корнем, едва плеснув воды, чтобы оно не подохло раньше времени, и даже не утруждал себя нормальным уходом, надеясь впарить товар первому встречному профану. Ну а попался Шэнь Тинсянь, богатый и ничего не смыслящий в цветах, грех было упускать шанс содрать с него втридорога.

— Денег куры не клюют. На мой взгляд, самое ценное в этой композиции — сам горшок, — постучав ногтем по стенке сосуда, заключил Цинь Чжэн и добавил с досадой: — Мутноватый белый нефрит. Неплохо. Если к стоимости горшка пририсовать пару нулей сзади, как раз тридцать тысяч и получится.

— Ой, да ты не понимаешь, это же не простой цветок, он светиться умеет!

Для людей вроде Шэнь Тинсяня и Цинь Чжэна тридцать тысяч ничем не отличались от тридцати юаней, так что о переплате никто не переживал; Шэнь Тинсяня просто зацепила россказнь продавца о светящихся цветах:

— Называется Куньшаньское Ночное Сияние, я в сети проверял, оно реально светится.

— Если мне захочется посмотреть на светящиеся цветы, я могу купить искусственные!

Но что бы ни говорил Шэнь Тинсянь, сам Цинь Чжэн по-прежнему считал пионы и им подобные растения проявлением дурного вкуса.

— Цинь Чжэн, ты у нас вроде как знаток садоводства, прояви уважение к нашему пиону, — состроив серьезную физиономию, упрекнул его Шэнь Тинсянь. — Между прочим, это король цветов!

— Царственный пошляк?

Пусть в голосе все еще сквозило презрение, Цинь Чжэн всё же подвинул горшок ближе к себе, демонстрируя готовность принять подарок. Как-никак, это дар от друга детства, и отказываться от него лишь из-за «вульгарности» цветка было бы верхом бестактности.

— Ой, старик Цинь, ну у тебя и язычок, — цокнул языком Шэнь Тинсянь. — Хорошо еще, что этот пион человеческой речи не понимает, а то от таких унижений он бы и вовсе цвести перестал.

Кроме листьев, на кусте не было ничего — даже намека на бутоны. Чахлые стебли еле держались, дожить бы до следующего сезона, какое уж тут цветение? К тому же период цветения пионов давно миновал, а если бы они и вздумали распуститься, то не раньше следующей весны.

Тратить время на споры с Шэнь Тинсянем Цинь Чжэн не стал. Бросив еще пару взглядов на странное растение, он забыл о нем до самого приземления, а покидая самолет, просто прихватил горшок с собой.

Вилла у озера, принадлежавшая Цинь Чжэну, находилась в пригороде Линчэна, но поскольку аэропорт располагался там же, дорога на машине заняла всего полчаса. Опасаясь растрепать и без того чахлый кустик по дороге, Цинь Чжэн поставил горшок на переднее сиденье и даже зафиксировал ремнем безопасности.

— Господин Цинь, вы вернулись?

— Угу.

Цинь Чжэн нанял женщину для уборки и приготовления пищи. Получив звонок от Сюэ Шу о возвращении хозяина, тетя Фань сразу же примчалась на виллу и успела приготовить ужин.

Заметив, что на этот раз мужчина привез с собой какое-то зеленое растение, она с любопытством поинтересовалась:

— Господин Цинь, вы приобрели этот цветок в Лянду?

— Нет, это подарок Шэнь Тинсяня, — ответил Цинь Чжэн.

— Пион?

Услышав это, тетя Фань на секунду растерялась. Она проработала у Цинь Чжэна несколько лет и неплохо изучила его привычки: знала, что он предпочитает орхидеи, бамбук и сосны, а пионы с их символикой богатства и знатности, которые он считал воплощением пошлости, никогда бы не купил по собственной воле.

Разве что презент прислал лучший друг — ради него Цинь Чжэн мог сделать исключение.

— Горшок-то нефритовый? — осторожно подхватив вазон, тетя Фань прикинула, раз уж вещь подарена Шэнь Тинсянем, дешевой она быть не должна, а раз сделана из белого нефрита, уронить ее было смерти подобно. — Господин Цинь, отнести в кабинет, поставить рядом с вашей Весенней Кинжальной Орхидеей?

— Давай, — попивая чай и просматривая присланные Сюэ Шу документы, негромко ответил Цинь Чжэн. — Спасибо, тетя Фань.

— Пустяки, о чем вы.

Тетя Фань с простодушной улыбкой слегка смутилась. Ей доводилось работать горничной и экономкой во многих богатых домах, но столь мягкого в общении начальника она не встречала еще ни разу.

Пусть Цинь Чжэн не любил болтать и временами казался холодным, он щедро платил и не имел странных причуд, превосходя всех прежних нанимателей. Женщина надеялась трудиться здесь вплоть до самой пенсии, если только хозяин не решит ее уволить.

Не жалуя посторонних в поле зрения во время трапезы и работы, тетя Фань сразу поднялась на второй крайний этаж, в солнечную комнату в южном крыле — личный кабинет Цинь Чжэна.

Кабинет был оформлен в старинном стиле, в воздухе витал легкий аромат благовоний.

У широкого южного окна, в тени, стоял пышный куст Весенней Кинжальной Орхидеи, приобретенный Цинь Чжэном в прошлом году на линчщской выставке за два миллиона. Хозяин ухаживал за ней лично, доверяя полив лишь на время командировок и отлучек.

Аккуратно поставив привезенный пион рядом с орхидеей и выровняв вазоны, тетя Фань задержалась на секунду с озадаченным видом:

— И почему этот пион выглядит так, будто собирается помереть?

Любое сравнение хромает: на фоне ухоженной и процветающей Весенней Кинжальной Орхидеи новоприбывший кустик уныло свесил плети, края листьев свернулись трубочками, создавая полное впечатление засыхающего растения — хотя почва в горшке была темной и влажной, на засуху это явно не походило.

Разбираться в цветах тетя Фань не умела и трогать чужие растения боялась, поэтому, оставив всё как есть, покинула комнату.

Вскоре после того, как щелкнул замок запертой двери кабинета, листья в горшке с пионом неожиданно мелко задрожали, словно под порывом налетевшего ветра. Однако соседняя орхидея оставалась неподвижной, а сквозняков в комнате не наблюдалось.

Сначала стебли лишь слегка покачивались, но вскоре в движение пришло всё растение целиком.

Наденься в этот момент в комнате хоть кто-нибудь, он бы наверняка остолбенел: корни Куньшаньского Ночного Сияния самостоятельно выбирались из почвы, извиваясь в воздухе наподобие крошечных живых щупалец.

В точности как и предполагал в самолете Цинь Чжэн, это растение действительно вырвали из земли варварским способом.

Кончики его корневищ оказались обломаны, срезы кровоточили прозрачным соком. Повертевшись в воздухе, цветок протянул два уцелевших целых отростка к стоявшей неподалеку Весенней Кинжальной Орхидее.

Если быть точным — к земле в ее горшке.

В пустой тишине комнаты отчетливо прозвучал чистый, звенящий голос юного создания:

— Я возьму у тебя самую капельку земли…

Затем корни Куньшаньского Ночного Сияния, действуя словно крошечные ручки, зачерпнули кончиками немного почвы и перенесли к себе в горшок, аккуратно замазывая раны на сломанных корешках.

Мало-помалу смазывая повреждения, обладатель голоса снова тихо всхлипнул:

— Ой… как же мне больно…

Лю Сюньшэн шмыгал носом, выплакивая всю душу.

Он рос в горах долгие годы, рос прекрасно и в этом году даже выбросил крупный, ослепительно-белый цветок. На горе помимо него обитало немало других растений, но ни у одного из них соцветия не достигали таких размеров и белизны.

И вот именно это цветение и привлекло горных охотников за цветами.

Эти люди вечно рыщут по глухим дебрям в поисках ценных видов, выкапывая их с корнем ради продажи любителям экзотики.

Лю Сюньшэн оказался далеко не первой их жертвой.

До того как добраться до него, сборщики уже выкорчевали несколько кустов, но в самый разгар работы с ним их спугнули.

Лю Сюньшэн отчетливо расслышал крик подельника: «Милиция! Уходим!»

Он понятия не имел, кто такая эта милиция, но догадался, что лицо важное, раз испуганный браконьер бросил копать и просто рванул его вверх за стебель, из-за чего корни оборвались в земле. Бедняга чуть не отдал Богу душу от дикой боли и потерял сознание, а все лепестки облетели в ту же ночь.

Раны никто обрабатывать не стал. Придя в себя, Лю Сюньшэн обнаружил, что заперт в белом нефритовом вазоне посреди знакомой старинной башни, кишащей людьми. Из-за адской боли он тихо плакал в три ручья, чувствуя себя настолько слабым, что казалось — еще чуть-чуть, и он умрет.

Но уже на следующий день его купили, а затем новый хозяин переподарил другому мужчине, который презрительно обозвал его никчемным сорняком, отчего на душе у Лю Сюньшэна стало еще тоскливее.

Умирать, однако, не хотелось. Тот мужчина хоть и презирал его, но по крайней мере не истязал.

Будучи цветочным духом, Лю Сюньшэн умел общаться с собратьями, правда, разумом те не обладали и выдавали лишь простейшие отклики. С завистью поглядывая на стоящую поблизости Весеннюю Кинжальную Орхидею, которая выглядела куда здоровее и мощнее, чем в родных горах, он не мог не испытывать жгучего восхищения.

Он снова почувствовал, как от почвы в горшке Весенней Кинжальной Орхидеи исходит аромат редких и драгоценных удобрений. Они идеально подходили для роста растений и могли ускорить заживление его ран, поэтому он захотел попросить у Весенней Кинжальной Орхидеи немного земли во временное пользование. Получив её согласие, он вытянул корневые побеги и зачерпнул чужой почвы.

Лю Сюньшэн тщательно втер землю из горшка Весенней Кинжальной Орхидеи в каждый дюйм ран на собственных корнях, и ему наконец стало легче, словно к нему возвратилась жизнь. Затем он полностью втянул поврежденные корневые побеги обратно в почву, аккуратно закопал себя двумя оставшимися в целости побегами и напоследок слегка похлопал по поверхности земли, тщательно утрамбовав её, прежде чем погрузить в почву и эти последние два побега.

Лю Сюньшэн посмотрел в окно и увидел, что на улице совсем стемнело. В новом месте, помимо горшка с Весенней Кинжальной Орхидеей рядом с ним, не было никаких других товарищей-сородичей.

Он с детства боялся темноты. Раньше, когда они росли в горах и вокруг было полно друзей, ему не было так страшно, но сейчас, глядя на зияющую черноту кабинета, он ещё сильнее сжался, прижав к себе ветви и листья, и подумал, что он и впрямь заслужил все эти несчастья.

Раньше он полагался на то, что впитав несколько крупиц бессмертной ци истинного бессмертного, он сразу обрёл духовное сознание и застрахован от увядания, а потому забросил культивацию. За тысячелетие цветы его поколения один за другим исчезли, и остался лишь он один, продолжающий прозябать в горах.

Добудь он в ходе культивации способность принимать человеческий облик и свободно передщаться, цветочники не смогли бы застать его врасплох и резать по своему произволу, сохраняя лишь неподвижную оболочку, и сегодня он не оказался бы в столь плачевном положении.

Хотя к этому моменту он уже намазал все раны целебной почвой, боль всё ещё не утихала.

Проведя в горах столько лет, Лю Сюньшэн испытывал лишь одно по-настоящему крупное потрясение, когда налетевший ливень ломал его ветви и листья — даже от этого на глаза наворачивались слёзы, что уж говорить о боли от оторванных корней. Сейчас из десятков его корневых побегов целыми остались только два. Лю Сюньшэн не только чувствовал глухую боль во всём теле, но и переполнялся невыразимыми, сложными чувствами: он одновременно винил себя за прежнюю лень и нежелание стремиться к лучшему, и горевал из-за полученных ран. Тихонько всхлипывая, он плакал до тех пор, пока от предельной усталости не провалился в беспамятство.

На следующий день Лю Сюньшэн проснулся от невыносимого жара.

Лю Сюньшэн уже очень давно не спал по-настоящему крепким сном.

Его стошнило от боли в самый момент, когда цветочник вырвал его из земли. Очнувшись, он обнаружил вокруг толпу людей и не посмел обрабатывать корни под таким количеством чужих глаз — к тому же у него не было возможности разыскать хорошую почву.

Цветочник дал ему самую обыкновенную землю, совершенно лишённую питательных веществ, и Лю Сюньшэн чудом ухитрился выжить лишь благодаря тому, что поглощал лунный свет и впитывал толику духовной энергии.

Хотя вночь на новом месте было немного темно и одиноко, по крайней мере, ему больше не приходилось дрожать от страха и гадать, в какие неведомые края его забросит в будущем, поэтому Лю Сюньшэн спал очень крепко.

Однако каким бы крепким ни был сон, стоило палящему солнцу раскалить листья по всему телу, как тело неизбежно давало о себе знать.

Спросонья Лю Сюньшэн растерянно открыл глаза и увидел, что принесший его в этот дом мужчина стоит совсем неподалеку.

Лицо мужчины казалось суровым и зловещим: жесткие брови напоминали клинки, надбровные дуги были высокими и широкими, а глаза — узкими, глубокими и темными. Четкие, глубокие черты лица придавали ему особенно строгий и равнодушный вид — словно нетающие снега на вершине леденящей душу горной вершины. Стоило подойти чуть ближе, как по спине пробегал холодок, заставляя испытывать благоговейный страх и держаться на расстоянии.

На его левой скуле, левом веке и даже на левой стороне лба залегли многоножковые шрамы — всего три штуки на всё лицо. Именно они и придавали его облику столь грозное выражение.

Лю Сюньшэн помнил мужчину. Он помнил, что того, кажется, звали Цинь Чжэн — именно так к нему обращался человек, выкупивший его.

В этот момент мужчина сжимал в руке прозрачный бутылек с воронкообразным горлышком и аккуратно капал бледно-зеленую жидкость из него в почву горшка с Весенней Кинжальной Орхидеей. Ресницы мужчины были не густыми, но очень длинными; когда он опускал взгляд на какой-то предмет, на его лице, несмотря на полное отсутствие выражений, читалась скрытая забота — создавалось ощущение, что он вовсе не так холоден, как кажется на первый взгляд. Ведь по-настоящему холодный человек не станет проявлять столько терпения, ухаживая за столь капризным цветком.

Лю Сюньшэн знал, что Весенняя Кинжальная Орхидея куда капризнее его самого, поэтому и почва в её горшке была столь великолепна. Будь земля для её выращивания хоть немного хуже, орхидея вряд ли смогла бы выжить, не говоря уже о том, чтобы расти столь пышно.

Лю Сюньшэн засмотрелся на мужчину и погрузился в оцепенение, пока яркий солнечный свет, хлынувший в окно, не стал ещё палящим и не припек его так сильно, что Лю Сюньшэн наконец пришел в себя.

В результате Лю Сюньшэн обнаружил, что его переставили в другое место.

Вчера женщина, которую называли тетей Фань, занеся его в дом, поставила его прямо рядом с Весенней Кинжальной Орхидеей. Теперь же его отодвинули на другой край подоконника, далеко от орхидеи — судя по всему, перенес его именно этот мужчина.

С этой стороны в комнату падали прямые лучи солнца, и неудивительно, что он проснулся от жары, оказавшись здесь.

Хотя Лю Сюньшэн не знал, что именно мужчина капал в горшок Весенней Кинжальной Орхидеи, от аромата этой зеленой жидкости у него немедленно потекли слюнки. В глубине души он решил, что это, должно быть, секретное удобрение, благодаря которому Весенняя Кинжальная Орхидея растет так мощно и здорово.

Закончив капать зеленую жидкость в орхидею, мужчина убрал руку. Его опущенные ресницы внезапно взметнулись вверх, и он посмотрел на Лю Сюньшэна.

Лю Сюньшэн испугался этого взгляда, но, глядя на бутылочку в руке мужчины, подумал, что теперь он, пожалуй, тоже относится к числу цветов, которых содержит этот человек. Раз мужчина закончил капать жидкость орхидее, теперь ведь должна быть его очередь, верно?

При этой мысли Лю Сюньшэн поспешно выпрямился и расправил стебли — он не забыл вчерашние слова мужчины о том, что он выглядит вялым, словно при смерти. Сейчас ему хотелось выглядеть получше, чтобы мужчина обратил на него внимание и тоже капнул ему немного этой зеленой жидкости.

Цинь Чжэн действительно посмотрел на Лю Сюньшэна. Однако створка окна в кабинете была распахнута настежь, и, заметив, что ветви и листья куньшаньского ночного сияния слегка шевельнулись, Цинь Чжэн принял это за игру утреннего ветра из окна и не придал увиденному особого значения.

Но не успел Цинь Чжэн подойти к Лю Сюньшэну, чтобы капнуть ему желанной зеленой жидкости, как телефон на письменном столе внезапно забрирровал — кто-то ему позвонил.

Тогда Цинь Чжэн развернулся и направился к столу.

Из-за этого движения Лю Сюньшэн остался ни с чем.

Значит... ему зеленая жидкость не положена?

На теле Лю Сюньшэна было множество ран, и ему отчаянно требовалась хорошая земля для их заживления. Вчера он стоял так близко к Весенней Кинжальной Орхидее, что мог попросить у неё немного почвы, но теперь его перетащили так далеко, а корни у него не настолько длинные, чтобы дотянуться — о заимствовании земли нечего было и мечтать.

Небеса решили погубить его.

Если не погубить, то по меньшей мере основательно помучить.

Лю Сюньшэн почувствовал, как в нем снова иссякают силы. Тот угол подоконника, где стояла Весенняя Кинжальная Орхидея, находился в тени: солнце заглядывало туда лишь на четверть часа в самый полдень, а в остальное время это место пребывало в тени, поскольку орхидеи любят тень и не переносят солнце.

Но ведь он тоже любил тень!

Там же, где он очутился сейчас, свирепо палило солнце, раскаляя Лю Сюньшэна до такой степени, что его тело горело, вызывая мучительную жажду и страшный дискомфорт.

Однако в тот момент, когда Лю Сюньшэн уже почти погрузился в отчаяние, перед ним вдруг снова возникла темная фигура.

Мужчина в темно-серой рубашке остановился прямо перед ним. Лю Сюньшэн поднял голову, встретился с ним взглядом и услышал его низковатый голос: Пион? Я ведь о нем забочусь...

Здесь рос всего один куст пиона — неужели он говорит о нем?

Мужчина с кем-то разговаривал, но не забыл капнуть ему зеленой жидкости. Увидев, что мужчина вернулся и капает в его почву заветную зеленую жидкость, по которой он так долго тосковал, Лю Сюньшэн тут же забыл обо всем, что говорил собеседник. Он украдкой пересадил раненые корневые побеги в другое место под землей, воткнув их прямо во влажную почву, пропитанную зеленой жидкостью. Стоило прохладному целебному соку коснуться его ран, как боль заметно утихла.

Когда Лю Сюньшэн вдоволь насладился облегчением и захотел еще разок взглянуть на мужчину, он заметил, как тот ухватился за портьеру и резко дернул её, отгородив весь горшок плотной занавесой. После этого Лю Сюньшэн перестал видеть что-либо, кроме пейзажа за окном и белой тюлевой занавески спереди; в лучшем случае он мог разглядеть Весеннюю Кинжальную Орхидею, находившуюся с ним на одном уровне.

Цинь Чжэн только что разговаривал по телефону с Шэнь Тинсянем.

Шэнь Тинсянь поинтересовался, не подох ли тот горшок с куньшаньским ночным сиянием и ухаживает ли он за ним как положено.

Разве Цинь Чжэн похож на живодера, способного безжалостно губить цветы?

Он просто не любил пионы и ухаживал за ним не столь скрупулезно, как за Весенней Кинжальной Орхидеей, но доводить растение до мучительной смерти он не собирался. К тому же пионы от природы выносливее орхидей, они не столь капризны, и уход за ними не требует излишних хлопот.

Он позволит этому куньшаньскому ночному сиянию спокойно жить, но ему не хотелось постоянно лицезреть столь заурядный цветок, поэтому он и задернул занавеску — с глаз долой, из сердца вон.

Разве могут в его кабинете расти такие пошлые цветы, как пионы?

Цинь Чжэн окинул взглядом собственный кабинет, пропитанный ароматом книг, вдохнул тонкий запах орхидеи и, довольно улыбвшись уголками губ, включил компьютер, приступая к повседневной работе.

Цинь Чжэн избавил себя от неприятного зрелища, но для Лю Сюньшэна это стало настоящим испытанием.

Больше всего Лю Сюньшэн страдал от палящих солнечных лучей. Конечно, от такого пекла он бы не засох насмерть, но чувствовал себя при этом так, будто его заживо варят в котле на паровой бане в аду — это было хуже смерти.

Он посмотрел на Весеннюю Кинжальную Орхидею, укрывшуюся в тени, и его зависть стала еще сильнее — ему тоже хотелось оказаться в таком прохладном месте.

Цинь Чжэн задернул занавеску с его стороны, и теперь Лю Сюньшэн не мог видеть, ушел мужчина или нет. К счастью, покидая кабинет, тот всегда запирал дверь на замок. Как только раздался этот прекраснейший, подобный музыке небесных сфер щелчок, Лю Сюньшэн нетерпеливо высунул два уцелевших корневых побега из дренажного отверстия на дне горшка и, уцепившись за край подоконника, медленно пополз к Весенней Кинжальной Орхидее.

Поскольку двигаться он мог лишь с помощью пары побегов, Лю Сюньшэн передвигался крайне медленно, впервые в жизни ощутив себя столь тяжелым.

Хм... Вес тут явно был ни при чем, просто этот белофритовый горшок оказался слишком тяжелым.

Шкурка на двух единственных целых корневых побегах Лю Сюньшэна почти стерлась до крови, прежде чем он наконец добрался до Весенней Кинжальной Орхидеи и спрятал три четверти своего тела в спасительной тени. И хотя четверть ветвей и листьев все еще оставалась под палящим солнцем, положение дел было куда лучше прежнего.

Лю Сюньшэн помахал вверх-вниз своим самым круглым и крупным листом, используя его как веер, чтобы охладиться, а заодно завел разговор с соседней орхидеей:

— Брат Чуньцзянь, как же прохладно у тебя!

Судя по возрасту, Лю Сюньшэн определенно превосходил Весеннюю Кинжальную Орхидею — он был цветочными демоном с тысячелетней выдержкой. И пусть из-за своей лени он не достиг глубоких высот в культивации, а цветочник и вовсе вырвал ему корни, нанеся тяжелейший удар по жизненной силе, так что теперь он почти ничем не отличался от обычного цветка, годы-то никуда не денешь.

Однако он был обязан Весенней Кинжальной Орхидее жизнью за одолженную землю, поэтому Лю Сюньшэн почтительно обращался к ней «старший брат».

— Скажи, ты здесь один цветок?

http://bllate.org/book/34956/4313989