Готовый перевод The Rebirth of the Detested Gloomy Shou / Смерть лебедя, рождение феникса: Глава 5

Весенний ветер дышал сыростью и пронизывающим холодом. То ли за годы сытой жизни в поместье Линь моё тело совсем изнежилось, то ли изрезанная стопа горела слишком невыносимо, но уснуть на голом каменном полу заброшенного храма никак не получалось. Ледяной холод плит легко преодолевал тонкую ткань весеннего халата, пробирая до самых костей.

Линь Чжунтань, напротив, спал безмятежно, даже не шевелясь. Я промучился ещё с полчаса, ворочаясь с боку на бок, как вдруг в полумраке раздался его тихий голос:

— Иди сюда, ложись рядом, — он приоткрыл глаза и посмотрел на меня.

Я не шелохнулся.

— Завтра снова в путь, — вздохнул он с деланным сокрушением. — Если ты окончательно застудишь тело и не сможешь идти, мне придётся оставить тебя здесь и добираться до военного лагеря в одиночку.

Угроза подействовала мгновенно: я торопливо поднялся. Оказаться брошенным в этой глуши посреди диких гор? Да я умру здесь, и никто даже костей моих не отыщет! К тому же моя смерть была бы Чжунтаню только на руку. Он ведь и так прибрал к рукам место второго молодого господина, а лишись он меня — его права на наследство дома Линь станут неоспоримыми.

Припадая на раненую ногу, я приковылял к его постели и после долгих колебаний опустился рядом. В глубоком детстве мне случалось делить постель с Фань Пятым, но то были совсем другие времена. Стоило мне немного подрасти, как у меня появилось собственное спальное место, а уж после переезда в усадьбу Линь я и помыслить не мог о том, чтобы делить с кем-то ложе.

Пусть под нами была не роскошная кровать, а всего лишь солома на полу, суть оставалась прежней: я лежал бок о бок со своим злейшим врагом. До меня снова донёсся едва уловимый аромат благовоний, исходивший от его одежд. Я застыл, натянутый как тетива лука. Чжунтаня же моё оцепенение нисколько не смутило: он просто притянул меня к себе, обнимая за плечи. Почувствовав, что я пытаюсь вырваться, он небрежно бросил:

— Спи. Скоро рассвет.

Сопротивляться хотелось и дальше, но тепло его тела манило слишком сильно, чтобы от него отказаться. В конце концов под мерный шум утихающего дождя я незаметно для себя уснул. Когда я открыл глаза, снаружи уже вовсю сияло солнце — ливень прекратился.

Чжунтань всё ещё спал. Я уже собирался подняться, как вдруг заметил торчащий из-за отворота его халата край бумажной тетради. Это была та самая книжица, которую он не выпускал из рук в экипаже. Неужели спас её даже во время бегства от разбойников? Может, там действительно записаны вопросы для экзаменов в Императорскую академию?

Затаив дыхание, я воровато оглядел его лицо и, убедившись, что он спит крепко, осторожно потянулся к тетради. Миллиметр за миллиметром я вытянул её и торопливо раскрыл. Увы, меня ждало горькое разочарование: никаких экзаменационных тем там не было — лишь путевые заметки о нравах и обычаях тех мест, через которые лежал наш путь.

Разочарованный, я поспешил вернуть книжицу на место. Стоило мне засунуть её обратно, как Чжунтань открыл глаза. От испуга я заледенел, боясь выдать себя. К счастью, он ничего не заметил. Поднявшись, он молча уставился в проём двери.

Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в обветшалой крыше. Чжунтань посидел неподвижно, поджав губы, а затем повернулся ко мне:

— Приведи себя в порядок. Нам пора.

Идти сам я по-прежнему не мог, так что ему снова пришлось нести меня на спине. После ночного ливня раскисшие горные тропы стали совсем непроходимыми. Опасаясь, что Чжунтань при малейшей трудности сбросит меня и оставит на съедение диким зверям, я мёртвой хваткой вцепился в его шею.

Ему это явно не нравилось. Несколько раз он недовольно косился на меня и в конце концов попросил:

— Сяо Ди, ты меня задушишь. Ослабь хватку.

Я нехотя разжал пальцы, но стоило ему оступиться на скользком косогоре, как я снова прильнул к нему всем телом.

Лишь к полудню впереди наконец показались очертания военного лагеря.

Солдаты как раз занимались строевой подготовкой. Чжунтань аккуратно спустил меня на землю и велел подождать, а сам направился к частоколу. Спустя четверть часа он вернулся, неся на руке плотный военный плащ. Следом за ним шли несколько военных.

Тот, что вышагивал впереди всех, облачённый в начищенный до блеска доспех, держался с суровым достоинством командира.

Подойдя, Чжунтань накинул плащ мне на плечи и обернулся к офицеру:

— Генерал Сун, это мой младший брат.

Генерал Сун оказался на удивление молодым, но в его холодном взоре сквозила беспощадная суровость закалённого в боях воина. Он смерил меня оценивающим взглядом.

Мне ещё никогда не доводилось сталкиваться с людьми, от которых так разило опасностью. Я невольно отшатнулся и тут же наступил раненой стопой на острый обломок породы. Резкая боль заставила меня до крови закусить губу.

Моя минутная слабость не укрылась от внимания командира. На его губах заиграла презрительная усмешка:

— Да у тебя брат, я вижу, изнежен как девица.

Слышать подобные насмешки при первой же встрече было горько. Разумеется, за свою жизнь я натерпелся всякого обращения, но неженкой меня назвали впервые. Хотелось возразить, но, взглянув на его тяжёлую саблю на поясе, я счёл за благо промолчать. Связываться с ним было чистым безумием — от одного удара этого исполина я бы сразу отправился к праотцам.

— Он впервые покинул родные края, — мягко заступился за меня Чжунтань. — Пережить нападение разбойников для него и так стало тяжёлым испытанием.

Генерал Сун лишь хмыкнул в ответ:

— Вот как? Ты ведь говорил, что и сам раньше не уезжал далеко от дома. Отчего же ты без жалоб тащил его на себе столько вёрст по грязи?

Я не понимал, чем заслужил такую неприязнь со стороны генерала. Со мной он разговаривал сквозь зубы, тогда как к Чжунтаню явно благоволил, выказывая уважение к его выносливости и твёрдости духа.

В родном поместье я вечно оставался в тени своего названого брата, и вот теперь, на чужбине, всё повторялось сызнова. На душе стало невыразимо гадко. Я понурил голову и принялся растерянно теребить край плаща.

— Надулся. Неужто расплачешься от пары слов? — хмыкнул генерал.

Я хотел было огрызнуться, что и не думал лить слёзы, но Чжунтань вовремя вмешался:

— Прошу простить моего брата, генерал. Его рана воспалилась. Могу я увести его в лагерь и перевязать ногу?

Сун Нань наконец оставил меня в покое. Выделив нам место для отдыха, он собрал отряд и отправился на поиски логова мятежников.

Как оказалось, генерал давно точил зуб на местных разбойников, разорявших окрестные деревни. Прежде эти земли находились в ведении Шестнадцатой гвардии, и соваться туда ему не позволял устав. Но раз уж пострадавшие сами явились к нему, да ещё и оказались отпрысками влиятельного рода Линь, у него появился отличный предлог раздавить это осиное гнездо.

Мой отец безвыездно жил в Гусу, в то время как его младший брат, мой третий дядя, занимал видный пост при дворе в столице. Они не были единоутробными братьями: матерью дяди была служанка, прибывшая в дом Линь в качестве приданого моей бабушки, и лишь после того, как законная супруга забеременела, её прилюдно признали наложницей.

Третий дядя с юных лет отличался упорством и умом, сумев дослужиться до поста министра строительства. К моменту нашего прибытия в лагерь день уже клонился к закату. Генерал Сун спешно отправил гонца в столицу, но забрать нас люди дяди могли лишь на следующее утро. Нам предстояло провести ночь среди солдат.

Из-за тесноты нам с Чжунтаню выделили один шатёр на двоих. С наступлением сумерек дежурные принесли ушат горячей воды для умывания. С тех пор как меня приняли в семью Линь, я панически боялся прослыть неотёсанным бедняком и ревностно следил за чистотой, не пропуская ни одного дня без купания.

С малых лет кожа у меня была смуглой, и матушка, желая сделать меня благообразнее, заставляла пользоваться особыми травяными притираниями. По правде говоря, все эти снадобья предназначались для девиц из благородных семей. Однако мне так отчаянно хотелось походить на истинного молодого господина, что я, сгорая от стыда, послушно втирал в себя эти мази, а воду для купания приказывал смешивать со свежим молоком.

— Мойся сначала ты, — негромко произнёс Чжунтань, затворяя полог за ушедшими солдатами.

Пыль дорог въелась в кожу за два дня пути, так что я не стал ломать комедию с вежливыми отказами и молча побрёл к ушату. Походный шатёр не баловал роскошью: здесь не нашлось даже простейшей ширмы. Впрочем, грех было жаловаться — кров над головой в военном лагере уже казался величайшей милостью.

Убедившись, что Чжунтань сидит ко мне спиной у низкого столика, я немного успокоился и начал раздеваться. Лагерный лекарь уже наложил на мою стопу свежую повязку, строго-настрого запретив мочить рану. Из-за этого мне пришлось отказаться от погружения в воду: примостив больную ногу на край длинной скамьи, я стал аккуратно поливать себя из ковша.

Над ушатом поднимался густой пар. Я тёр плечи и грудь до тех пор, пока кожа не запылала пунцовым румянцем, и лишь затем облачился в чистое бельё.

Нам принесли простое солдатское платье. Рубаха оказалась мне безбожно велика, а штаны, даже туго затянутые на поясе, то и дело норовили сползти на бёдра. Придерживая их одной рукой, я неловко заковылял к походной постели.

— Я закончил, — позвал я брата.

Чжунтань поднялся и, не оборачиваясь, направился к ушату. Когда он невозмутимо принялся расстегивать пояс халата, я вздрогнул от неожиданности:

— Ты... не прикажешь сменить воду?

— Мы в военном лагере, — отозвался он, стягивая халат через плечи. — Здешние ратники не видят горячей воды неделями. Если мы заставим их греть воду дважды ради нашей прихоти, это вызовет лишь глухое недовольство.

Договорив, он остался совершенно нагим. Скользнув взглядом по его безупречной, словно выточенной из белого нефрита спине, я вспыхнул и поспешно отвернулся.

Его слова заставили меня усомниться в собственной деликатности. Глядя на свои безразмерные обноски, я так и не решился попросить одежду посвежее и по размеру.

Этой ночью нам снова пришлось делить ложе, но на сей раз у каждого было по собственному одеялу, что избавляло от неловкой близости.

За тонкими стенами шатра царил покой, изредка прерываемый мерным шагом часовых. Измученный дорогой, я мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений. Проснуться меня заставил зычный, раскатистый голос:

— Поднимайтесь, за вами прибыли!

Я с трудом разлепил веки, щурясь от бившего в глаза утреннего солнца. Полог шатра бесцеремонно откинул генерал Сун. Войдя без стука, он замер на пороге, уставившись на нас с каким-то неопределённым, странным выражением лица.

Попытавшись подняться, я внезапно осознал, в каком положении нахожусь.

"О боги... — я похолодел. — Я переполз под его одеяло?!"

Я каким-то образом переполз под чужое одеяло и теперь лежал, уткнувшись носом в шею Чжунтаня, крепко обнимая его во сне. Неудивительно, что генерал смотрел на нас так, словно увидел нечто непотребное!

В ужасе я откатился в сторону и тут же похолодел от ужасного открытия: на мне не было штанов.

Я испуганно зыркнул на Чжунтаня. Тот уже проснулся, но лежал неподвижно — должно быть, тоже понял моё бедственное положение и не желал смущать гостя, откидывая одеяло.

Сгорая от стыда, я замер под тканью. Чжунтань же, сохранив ледяное спокойствие, ровным голосом произнёс:

— Благодарю вас, генерал Сун. Не сочтите за труд велеть слугам нашего дома войти.

Офицер окинул нас ещё одним долгим, подозрительным взглядом и сухо бросил:

— Ладно.

Как только полог закрылся, Чжунтань молча сел, повернувшись ко мне спиной. Поняв этот безмолвный намёк, я принялся лихорадочно шарить под одеялом в поисках затерявшихся штанов.

И как меня угораздило так развалиться ночью? Мало того что перебрался к нему под бок, так ещё и ухитрился стащить с себя одежду и оставить её в своей постели! Едва я успел натянуть штаны, как вошёл наш слуга. Чжунтань распорядился принести два комплекта чистого платья, негромко добавив:

— Одно выберите на размер меньше.

Я сидел на краю циновки, чувствуя, как щёки заливает густая краска. Мне было стыдно и за ночное недоразумение, и за то, что, несмотря на все ухищрения и заботу о теле, я по-прежнему оставался гораздо мельче и субтильнее Чжунтаня.

***

Переодевшись, мы покинули лагерь. Генерала Суна к тому моменту в штабе не оказалось, поэтому уехать пришлось без прощальных церемоний, сразу сев в карету, присланную дядей.

Столичные владения третьего дяди оказались скромными — земля в столице ценилась на вес золота, оттого его усадьба уступала нашему родовому гнезду в Гусу едва ли не наполовину. У дяди подрастали трое детей: младший сын Юньсю, который был моложе нас лет на пять и усердно зубрил каноны дома, и две дочери наших лет, для которых вовсю подыскивали выгодные партии.

Нравы при нынешней Бэйской династии отличались свободой: строгих запретов на общение между кузенами не существовало, так что дядя радушно предложил нам остановиться в его доме.

Жизнь в гостях тяготила меня. Из вежливости следовало бы почаще засвидетельствовать почтение старшим, однако повреждённая стопа сильно разболелась. Чжунтань велел мне не утруждать себя ходьбой, пообещав лично уладить все формальности с хозяином дома.

Лянцзи отыскали лишь на третьи сутки. Разбойники прикончили только вооружённую охрану, а прочих слуг угнали в лагерь. Мой верный слуга вернулся изголодавшимся до смерти и первые пару дней только и делал, что уплетал всё подряд. Насытившись, он как-то раз подошёл к моей кушетке и простодушно поинтересовался:

— Молодой господин Чунь, неужто вы так и просидите взаперти?

— У меня нога не зажила, — хмуро бросил я. — Куда мне идти?

— Да ведь... — Лянцзи почесал в затылке. — Я только что видел, как второй молодой господин вместе с барышнями и молодым барином уехали со двора. Вроде бы лакомиться сладостями в Башню Опьяняющих Цветов собирались, а после ещё куда-то...

Он наморщил лоб, силясь вспомнить название:

— Ах да, в Академию Холодной Горы! Говорят, там нынче собираются лучшие умы столицы.

Я рывком сел:

— Ты не путаешь?

— Истинно так! Я сам слышал, как кузина Вань радовалась, что у третьего господина завтра свободный день, и предлагала всем вместе поехать в Храм Тысячи Будд за благословением.

Его слова укололи меня в самое сердце. Пока я послушно отлёживался в четырёх стенах, едва удостоившись пары встреч с родными, Чжунтань времени даром не терял. Как он ухитрился так быстро втереться к ним в доверие?

Подавив вспышку гнева, я велел Лянцзи караулить у ворот и сразу же привести брата ко мне, как только тот вернётся.

Лишь когда опустилась глухая ночь, полог моей комнаты приподнялся, и вошёл Чжунтань.

— Отчего не спишь в такой час? — ровно спросил он.

Я сидел за столом, буравя его сердитым взглядом. Заметив мою надутую мину, он вздохнул:

— Опять злишься? По какому поводу на этот раз?

"Опять? — вспыхнул я в душе. — С чего он взял, что я вечно сержусь?"

— Ты сегодня развлекался с кузинами и кузеном? — процедил я сквозь зубы.

Он спорить не стал и кивнул.

— Почему ты ничего мне не сказал? Решил тайно втереться к ним в милость? — выпалил я, убеждённый в его коварстве.

Он устало опустился на стул напротив. В его глазах читалось утомление.

— У тебя рана на ноге. К чему лишний раз тревожить её и терпеть боль? Поправишься — тогда и поедешь куда вздумается.

— Завтра вы собираетесь в Храм Тысячи Будд. Я поеду с вами, — твёрдо заявил я.

Я не мог позволить ему безраздельно властвовать над вниманием родни. Настоящим наследником крови Линь был я, а не этот приёмыш. Дядя должен помнить, кто здесь законный племянник, а кто — беспризорный сирота из низов.

Чжунтань молча изучал моё лицо. Я упрямо вскинул подбородок, выдерживая его взгляд. Глаза его на миг сузились, подёрнувшись ледяной дымкой:

— Как угодно.

Он поднялся и вышел, не проронив больше ни слова. Его холодный тон лишь укрепил мои подозрения. Он явно замышлял выставить меня перед дядей невоспитанным грубияном, который пренебрегает родственными узами.

На следующее утро я поднялся с первыми петухами. Узнав о моём намерении отправиться в храм, тётушка не на шутку удивилась:

— Сяо Ди, Таньшэн вчера уверял, что твоя нога совсем плоха. Ты уверен, что выдержишь дорогу до Храма Тысячи Будд?

"Таньшэн уверял... — горько усмехнулся я про себя. — Всё идёт по его указке".

— Мне уже гораздо лучше, тётушка, — выдавил я вежливую улыбку.

Третий дядя благодушно кивнул:

— Раз так, поедем все вместе.

В повозке до храма я оказался зажат между Чжунтанем и моим кузеном Юньсю. Кузен, никогда не отличавшийся ко мне теплотой, напрочь игнорировал моё присутствие, увлечённо беседуя с моим названым братом. Глядя на то, как легко они находят общий язык, я содрогался от мысли, что кошмар моего одиночества в Гусу повторяется и в столице.

Пытаясь вклиниться в их разговор, я раз за разом натыкался на глухую стену отчуждения. Юньсю неохотно ронял односложные ответы и поспешно отводил взгляд, стоило мне посмотреть на него. Моя решимость таяла на глазах, уступая место горькой обиде.

Когда экипаж наконец остановился у ворот монастыря, от моей утренней спеси не осталось и следа. Тщательно подобранные одежды больше не радовали глаз — я чувствовал себя побитым псом.

Во время молебна я держался поодаль от весёлой гурьбы родственников, бесцельно бродя среди храмовых колонн. За поминальной трапезой одиночество ощущалось ещё острее: Чжунтань сидел по правую руку от дяди, шутил и поддерживал общую беседу, пока я уныло ковырял палочками в своей миске. Внезапно надо мной выросла его рука с ложкой, полной нежного соевого творога:

— Отведай этого тофу, Сяо Ди. Он здесь отменный.

От этой неожиданной заботы я опешил. Прежде чем я успел как-то среагировать, тётушка умилённо всплеснула руками:

— Ах, какой примерный старший брат! Как трогательно Таньшэн заботится о младшем!

В дороге он и взгляда в мою сторону не бросил, а теперь, под прицелом чужих глаз, принялся разыгрывать благородство и родственную привязанность! Злость душила меня, но устраивать сцену при дяде было нельзя. Я покорно склонил голову:

— Благодарю, второй брат.

***

К вечеру растёртая до крови стопа заболела с новой силой — швы разошлись. Стыдясь беспокоить занятых хозяев по пустякам, я запретил Лянцзи звать лекаря. Ночью же меня настигла суровая расплата: то ли в рану попала грязь, то ли меня продуло на горном ветру, но тело сковал сильнейший жар. Я лежал, укрытый одеялом, не в силах даже пошевелить пальцем.

Сквозь лихорадочный бред до меня доносились приглушённые голоса Лянцзи и кого-то ещё.

Лба коснулось что-то прохладное и невероятно приятное. Моя измученная жаром кожа отчаянно жаждала этого спасительного холода. Я вцепился в этот источник облегчения мёртвой хваткой и прижал его к щеке, тихо стоня.

— Ой! Что это молодой господин делает?..

— Пустяки. Ступай к эконому и немедленно зови лекаря. Жар слишком сильный, без снадобий ему не оправиться.

— Тогда я мигом! Прошу вас, второй молодой господин, побудьте с ним немного. Если он станет слишком крепко сжимать вашу руку, дайте ему вот это — его любимую игрушку.

— Что это за кукла?

— Молодой господин Чунь сам её сшил. Он очень дорожит ею и никогда не ложится спать без неё.

Шорохи и шёпот раздражали мой воспалённый слух. Я слабо пробормотал, требуя тишины. Голоса тут же стихли. Убаюканный облепившей меня прохладой, я забылся тяжёлым сном.

Проснувшись поутру, я первым делом увидел склонённое надо мной встревоженное лицо Лянцзи и от неожиданности вжался в подушку. Каждое сочленение моего тела отозвалось тупой ломотой, а в висках застучали маленькие молоточки.

— Слава небесам, вы очнулись! — слуга облегчённо перевёл дух. — Ещё бы немного, и я снова побежал бы за лекарем.

— Я... занемог? — мой голос походил на скрип несмазанных петель.

— Да, у вас был сильнейший жар. Поправляйтесь поскорее, молодой господин, ведь до начала занятий в Императорской академии осталось всего ничего. Нельзя пропускать первый день!

Его слова заставили меня встряхнуться. Поступление в Императорскую академию было моим единственным шансом закрепиться в столице. Выбросив из головы глупые обиды, я заставил себя сосредоточиться на главном. Ограничив свои выходы короткими визитами вежливости к дяде с тётушкой, я безвылазно сидел в покоях, усердно штудируя книги.

Спустя десять дней настал долгожданный час. Вместе с Чжунтанем и другими избранными юношами империи я впервые переступил порог Императорской академии.

http://bllate.org/book/34746/4373682