Готовый перевод Give Me a Mary Sue / Дайте мне Мэри Сью: История одной любви: Глава 15

Ни Су не ожидала, что Хуа Цай задаст вопрос в таком ключе, и самокритично усмехнулась: дело вовсе не в том, что Хуа Цай стыдно показаться на людях — напротив, это она сама, это её похожий на гнилое болото дом вызывал стыд.

Ни Су хотела быть откровенной с Хуа Цай, но тернии под названием «комплекс неполноценности» безжалостно пронзили её сердце.

Быть откровенной? О чём быть откровенной?

О том, что её не любят?

О корыстной и пристрастной бабушке, об отце-игроке, погрязшем в долгах, или о брате, который только и норовит выжать из неё все деньги?

А может, о матери, которая точно знает её слабости, трусость и жажду любви, и потому раз за разом причиняет ей боль?

Хуа Цай, ты знаешь? Человек, которого ты по собственной воле выбрала в друзья — на самом деле трусливая, робкая, нелюбимая девчонка, жаждущая тепла?

Хуа Цай, если бы ты знала, стала бы и дальше дружить со мной?

Хуа Цай, не сердишься ли ты на меня за то, что я недостаточно откровенна?

Я ведь тоже хочу быть откровенной, но... как же мне открыться?

Ни Су опустила глаза, выказывая до боли раздражающее упрямство:

— Я пойду одна.

Хуа Цай, не кажется ли тебе, что я ужасно надоедливый человек?

Но я... я правда...

Перед глазами упала тень — это была Хуа Цай.

Хуа Цай произнесла:

— Не плачь.

Услышав это, Ни Су и впрямь подумала, что плачет. Она подняла руку и провела по уголкам глаз — те были сухими. Сдерживая подступающие рыдания, она проговорила:

— Я не плачу.

Хуа Цай протянула руки и обняла Ни Су. Это были самые настоящие, искренние объятия:

— Твоя душа говорит мне, что тебе очень больно. Я чувствую твою печаль.

В этот миг слёзы Ни Су брызнули из глаз с такой силой, что она уже не могла их сдержать. Они падали на мягкую ткань одежды Хуа Цай, и горячая влага сквозь неё обожгла сердце девушки.

Казалось, вместе с этой единственной слезинкой эмоции Ни Су передались телу Хуа Цай.

Ни Су почувствовала, как ей за воротник упал какой-то твёрдый предмет. Подняв руку, она нащупала его и поднесла к самому лицу, разглядывая сквозь пелену застилающих глаза слёз. Солнечный свет отразился от находки ослепительным бликом, и Ни Су невольно зажмурилась.

Шок заглушил першение в носу, слёзы перестали течь, а остатки влаги смахнуло морганием. Когда Ни Су снова открыла глаза, она увидела сияющий синий бриллиант самой обычной огранки.

Если прикинуть на глаз, в нём было не меньше пятидесяти шести граней. Каждая грань преломляла свет, а когда пальцы чуть повернули камень, синее сияние заструилось по нему, ослепительное и яркое, похожее на лазурную морскую гладь, усыпанную золотистыми крошками на закате.

Недоумение вытеснило шок, оставив на лице лишь лёгкий отпечаток удивления:

— Откуда этот алмаз? Он выпал из твоей одежды?

Хуа Цай подняла руку и указала на собственные глаза — печаль окрасила её радужку в меланхоличный синий цвет. Ни Су не могла разглядеть цвет её волос и глаз, но отчётливо уловила плывущий по ветру густой и свежий аромат гиацинтов.

— Это слеза.

Ни Су вспомнила свои недавние безумные догадки: тогда она ещё думала — если Хуа Цай заплачет, превратятся ли её слёзы в жемчуг, как у Русалочки?

Сейчас всё выглядело примерно так же: слёзы, пролитые Хуа Цай, обращались бриллиантами. Синими бриллиантами, которые, должно быть, соответствовали её настроению.

Наверное, в этот момент её длинные, гладкие и сияющие, подобно шёлку, волосы тоже стали синими, и с головы падали синие лепестки гиацинтов.

— Вот что такое... печаль.

Это было чувство, которое Хуа Цай никогда прежде не испытывала. Печаль пронеслась в её сердце легко, как касание стрекозы по водной глади, оставив после себя ощущение, будто тысячи крошечных иголок колют грудь.

Хуа Цай это не нравилось; она хотела, чтобы это чувство поскорее исчезло из Ни Су.

Хуа Цай мягко подняла руку и опустила её на макушку Ни Су. Движение было легким, словно утренний туман, она нежно погладила пушистые волосы и уступила:

— Хорошо, я не пойду.

Хуа Цай не могла точно сказать, было ли дело в её собственных словах утешения или в её уступке, но печаль в душе Ни Су постепенно отступала.

Как же трудно понять сложные человеческие эмоции! Они спутаны и хаотичны, и так и норовят заразить этим настроением всех вокруг, заставляя окружающих вместе с тобой испытывать раздражение, тоску, уныние, отвращение к миру...

Хуа Цай бросала на это один взгляд и тут же отводила глаза, зарекаясь ступать на ту территорию.

Но с Ни Су всё было иначе. Та изо всех сил старалась загнать свою боль глубоко внутрь, не давая ей выплеснуться через край. Увы, печаль переполняла её через край и не поддавалась контролю; та малая капля, что всё же просочилась наружу, невольно коснулась и Хуа Цай, заставив ту познать это чувство. И всё же... Хуа Цай неожиданно для себя не испытала отвращения. Напротив, она задумалась о многом: почему Ни Су так глубоко несчастна?

Хуа Цай привыкла говорить прямо, но стоило ей вспомнить дрожащий голос Ни Су, которая думала, что прекрасно всё скрывает, хотя на самом деле выглядела до слёз обиженной, как эта обида тончайшей вуалью запечатала уста Хуа Цай. Она не могла произнести неуместные сейчас слова, на которые Ни Су было бы тяжело ответить.

Хуа Цай сказала Ни Су:

— Я буду ждать, пока ты вернешься, чтобы вместе посмотреть на ночной Синий вьюнок.

В Академия Шэнфилд как раз зацвел Синий вьюнок, и Хуа Цай, приглашая Ни Су на прогулку по кампусу, специально упоминала о его красоте — теперь же ей оставалось лишь разделить с подругой это вечернее великолепие.

Ни Су согласилась:

— Я вернусь и мы вместе посмотрим на ночной Синий вьюнок.

Синий бриллиант, рождённый из слезы, Хуа Цай отдала Ни Су. Девушка крепко сжала прекрасный камень в ладони, позволяя его острым граням впиться в кожу, сунула руку в карман и всю дорогу домой шла, сжав кулак.

Сегодня в доме Ни царило необычное оживление: от мала до велика, в полном составе, вся семья была в сборе.

В тот самый момент, когда Ни Су толкнула дверь, взгляды всех сидящих в комнате разом устремились на неё. Со стороны могло показаться, будто эта семья без памяти любит Ни Су и так радостно приветствует её возвращение.

Их и вправду любили — вернее, любили те копейки, что звенели у неё в карманах.

Первым подал голос отец Ни Су:

— Я слышал от соседей, что ты проявила героическую смелость и получила немалую премию. Ты поймала вора, значит, хозяин наверняка дал тебе вознаграждение! Одолжи мне немного денег, я потом верну с лихвой.

Услышав это, бабушка скривила дряблый рот и исподлобья глянула на Ни Су:

— Ишь чего удумала, девчонка! Зачем тебе столько денег на руках, какая от этого безопасность? Отдай деньги отцу, ишь чего — «возвращать не возвращать»! Он тебе кто? Отец! Родил тебя, вырастил такую здоровую, а ты неблагодарная волчица! Будто бодхисаттвы на небесах не смотрят, они живо управляются с такими нечестивцами!

Ни Цзыхао подал голос:

— Бабушка, так нельзя говорить. Ей, девочке, в школе тоже приходится нелегко: на еду, на одежду — везде нужны деньги. Девочки в её возрасте, знаешь ли, если одеты слишком бедно, перед людьми стыдно показаться.

Хотя внешне Ни Цзыхаo защищал Ни Су, Ни Су прекрасно знала истинную цель его маскарада: он просто пытался угомонить погрязшего в долгах отца-игрока и пристрастную бабушку, чтобы те попытались вытянуть из неё поменьше денег, оставив сестре хоть что-то.

А когда бабушка и отец уйдут, Ни Цзыхао вместе с матерью, с которой они наверняка уже о всём договорились, выпотрошат остатки её кошелька.

У Ни Цзыхао был свой расчёт. Когда Ни Су совершила свой подвиг на улице, кто-то снял видео и выложил в сеть. Ни Цзыхао узнал сестру: та самая девчонка, что в гневе лупила вора сумочкой, держала в руках брендовую вещь.

Ни Цзыхао думал так: раз Ни Су помогла какой-то обеспеченной девушке, то стоит той хоть чуть-чуть раскошелиться, как это в сто раз превысит жалкие гроши её стипендии.

Увидев расчетливого сына и равнодушную дочь, Сюй И сжала зубы и вдруг изменила своё решение, встав на сторону дочери.

Сюй И подошла к Ни Су и встала перед свекровью, мужем и сыном. Голос её дрожал:

— Это собственные деньги Ни Су! Ей, девушке, было так опасно задерживать взрослого мужика, и вы еще смеете покушаться на её деньги! Никто из вас не получит ни гроша!

У Цуйлю закатила глаза, уперла руки в боки и уже собралась разразиться бранью, но Ни Цзыхао вовремя обхватил её за руку и принялся ласково уговаривать. Для У Цуйлю и сын, и внук были одинаково дороги — как две стороны одной ладони, пожертвовать кем-то одним она не могла.

Ни Цзяньцзюнь злобно зыркнул на Сюй И и попытался отпихнуть её, чтобы дотянуться до стоявшей за спиной Ни Су.

Сюй И легко подалась назад от толчка мужа и уже начала заваливаться на пол, как вдруг сильная рука Ни Су подхватила её. Сюй И инстинктивно попыталась ухватить дочь за руку, но Ни Су без труда высвободила ладонь из её хватки. Сюй И осталась стоять с протянутыми вперёд руками, совершая хватательные движения в пустоте.

В груди Сюй И страшно заколотилось: ей показалось, что она только что потеряла что-то очень важное, хотя и не могла понять, что именно.

Она хотела во всём разобраться и уже повернулась к Ни Су, но её окликнул полный тревоги окрик Ни Цзыхао:

— Мам!

Сюй И перевела взгляд на сына и пошла к нему.

Ни Су молча смотрела на этот выбор, который её мать не меняла на протяжении стольких лет. На душе было холодно и пусто.

Сюй И напоминала неваляшку, раскачивающуюся между Ни Су и Ни Цзыхао. Её материнская любовь раздражала, но в то же время заставляла отчаянно жаждать тепла — в надежде, что в следующий раз, или хотя бы один из миллионов раз, она выберет её без колебаний.

Но эта неваляшка вновь завалилась в сторону Ни Цзыхао, и Ни Су проиграла.

В юности Ни Су бесчисленное количество раз мечтала стать для кого-то безусловным выбором.

Позже, повзрослев и набравшись ума, она заметила, что её сердце становится всё холоднее, а защитные барьеры — всё выше. Осознав, что мать не так уж сильно её любит, она уже не могла любить её так беззаветно, как в детстве.

— Как жаль, что я ни для кого не стала выбором без вариантов, и никто не стал моим единственным выбором.

http://bllate.org/book/33905/4172287