Готовый перевод Give Me a Mary Sue / Дайте мне Мэри Сью: История одной любви: Глава 7

Хуа Цай на мгновение замерла, её тело послушалось зова сердца и добровольно сбросило маскировку, позволив Ни Су увидеть её.

Сначала их сблизило взаимное притяжение душ, после Ни Су проявила свой ум, а теперь она даже научилась довольно точно угадывать её эмоции.

Хуа Цай осталась очень довольна этим другом, которого завела по собственной воле, и озвучила для неё правильные ответы:

— Нежно-зелёный — это спокойствие, тёплый оранжевый — удовлетворение, бледно-голубой — ожидание, ярко-жёлтый — радость, красный — гнев. Что касается остальных цветов… — Хуа Цай намеренно растянула слова, успешно раззадорив любопытство Ни Су. Помучив девушку неизвестностью, она с озорной улыбкой бросила: — Со временем сама узнаешь.

Лукавый огонь, мелькнувший в глазах Хуа Цай, легко разрушил прежнюю отстранённость и сократил расстояние между ними.

В конце концов, что за дружба, если держать друг друга на пьедестале, как божеств? Со временем старший устанет, а младший начнёт изводить себя сомнениями. Настоящие друзья должны подшучивать друг над другом и вести себя непринуждённо — только такое общение имеет смысл.

Ни Су перевернула ещё одну страницу сборника сказок и под изящным, искусно украшенным переплётом разглядела сияющую душу, легко коснувшись её ослепительного уголка.

Из-за появления Хуа Цай Ни Су оказалась у дома родителей Цин Цин раньше запланированного времени. По дороге она любовалась красивыми пейзажами, и на душе у неё было легко и радостно.

Однако это безмятежное настроение рухнуло в тот самый момент, когда она переступила порог дома Цин Цин.

Родители Цин Цин усадили их гостеприимно:

— Первые два года после случившегося с Цин Цин нас навещало много людей, но постепенно все перестали приходить.

Стены гостиной были оклеены пестрыми рисунками. Несмотря на то что их бережно сохраняли, бумага оставалась чистой лишь в центре, а края от частых прикосновений загнулись и обтрепались.

Отец Цин Цин посмотрел на сына, играющего с игрушками в углу гостиной, и в его взгляде смешались тоска и нежность.

— Всё уже в прошлом.

Мать Цин Цин хлопотала вокруг гостя, с теплотой предлагая Хуа Цай и Ни Су горячий чай и свежие фрукты.

— Ой, теперь весь смысл моей жизни — это сынок. С ним рядом у меня совсем не осталось забот.

Мать Цин Цин хлопнула себя по лбу:

— Ой~ какая же я забывчивая! У нас тут ещё родственники из другого города передали редких фруктов, пойду принесу.

Ни Су даже не успела отказаться, как женщина уже направилась прямиком во внутренние комнаты.

Ни Су и Хуа Цай окинули взглядом прикрепленные к стене рисунки. На них неуверенной детской рукой была изображена семья из трёх человек, а корявыми цветными восковыми мелками выведено: Мои папа и мама.

Рядом висела портретная фотография Цин Цин: она слегка наклонилась вперед, заложив руки за спину ладонями вверх, словно собираясь взлететь. Большие глаза, длинные ресцецы, нежная белая кожа — девочка выглядела невероятно живой и милой.

Отец Цин Цин уже собирался что-то сказать,

но вдруг сообразил, что жена, уйдя во внутренние комнаты, уже долгое время не подает ни звука. Лицо мужчины резко изменилось, и он в тревоге бросился вглубь дома.

Ни Су заметила, что маленький мальчик, который только что играл с игрушками в углу гостиной, бросил их и поднялся на ноги. Его круглые глаза, точь-в-точь как у Цин Цин, были устремлены на дверной проем, в испуге распахнутый отцом. Во взгляде ребёнка сквозила несвойственная его возрасту холодность и зрелость, словно эта сцена повторялась уже бесчисленное количество раз.

Ни Су проследила за его взглядом и увидела лежащую на полу мать Цин Цин. Она смотрела на потолок, заливаясь слезами, и судорожно сжимала в руке целую ветку спелого хуанпи. Каждый плод был круглым, оранжевым и налитым соком — при одном взгляде на них можно было представить, как во рту взрывается кисло-сладкий освежающий вкус.

Слёзы катились из глаз женщины прямо к ушам, застревая в прядях седых волос. Кто бы мог подумать, что этой женщине ещё нет и сорока, а у неё уже седина! Эти седые волосы были тщательно закрашены краской, и лишь под таким углом можно было разглядеть чуть белеющие корни, хотя на самом деле сединой была покрыта едва ли не половина головы.

Мать Цин Цин бессвязно бормотала:

— Цин Цин… больше всего… любит… есть хуанпи… Цин Цин… любит… хуанпи… кушать…

Отец Цин Цин обнял жену, а в его глазах стояла неизбывная скорбь. Он поднял руку и поманил стоявшего у двери мальчика:

— Нянь Цин… иди сюда, дай маме обнять тебя.

На лице отца читалась неукротимая усталость, в то время как подозванный сын выглядел совершенно спокойным, словно давно привык к подобному. Он позволил родителям заключить себя в объятия, однако при этом звал мать по имени старшей сестры, которую никогда в жизни не видел.

Во взгляде матери безумие переплеталось с одержимостью. Она смотрела только на те глаза, которые точь-в-точь повторяли глаза ее дочери, непрестанно гладила мальчика по голове и шептала:

— Цин Цин… моя драгоценная Цин Цин… доченька… послушная доченька… ты наконец-то вернулась… мама так сильно скучала по тебе…

На лице отца отражались вина и облегчение. Вина перед собственным сыном за то, что жена так с ним обращалась, а он сам стал её соучастником; и облегчение от того, что этот ребёнок хотя бы способен успокоить мать, когда та теряет рассудок.

Наблюдая за этой странной и жуткой сценой, Ни Су невольно отступила на шаг назад, потянув за собой Хуа Цай. В ушах у неё снова прозвучали полные бесконечной тоски слова отца Цин Цин — всё уже в прошлом.

На самом деле ничего не прошло. Отец Цин Цин не отпустил боль, мать Цин Цин не отпустила её, и даже младшего сына, который вообще не должен был всё это выносить, они затянули в болото воспоминаний.

Младший брат Цин Цин смотрел на всё мёртвым, лишённым всякой жизни взглядом лежачей воды. Но Ни Су казалось, что он молит о помощи, и этот внутренний крик сливался с голосом маленькой девочки, услышанным ею у входа в переулок:

— Спасите меня… есть здесь кто-нибудь… кто-нибудь, помогите мне… мне так больно…

Автор пишет:

Хуа Цай: особенная ты привлекаешь особенную меня.

О, мой чудесный друг!

Ключ к решению проблемы в семье Цин Цин заключался в том, чтобы помочь самой девочке вырваться из плена собственных навязчивых идей. Хуа Цай говорила, что из-за слишком глубокой одержимости Цин Цин превратилась в Земного духа, но после того, как этот узел удастся развязать, Хуа Цай сможет сделать так, чтобы девочка явилась родителям во сне.

Проблема семьи Цин Цин представляла собой неразрушимый мёртвый узел, и положить конец всему этому могла лишь она одна.

Ни Су потерла подбородок в задумчивости:

— Нам нужно начать с того человека, который погубил Цин Цин.

Убийца Цин Цин должен был выйти на свободу со дня на день.

Ни Су помрачнела:

— То, чего не смогли добиться даже полицейские, неужели сможем мы?

С этими словами она перевела взгляд на Хуа Цай и, произнеся уверенным тоном, сама же ответила:

— Ты сможешь это сделать.

В этом мире существуют вещи, неподвластные смертным, но доступные сверхъестественным силам.

Хуа Цай гладила кончик золотистых волос, а лепестки золотой хризантемы опадали с рекордной скоростью, ничуть не скрывая настроения своей хозяйки.

Это была гордость за друга, так безоговорочно верившего в её способности.

Вскоре у её ног образовался толстый слой золотистых лепестков.

Заметив это, Ни Су машинально принялась анализировать душевное состояние Хуа Цай.

Из-за моего ли доверия?

Какие эмоции способно вызвать моё доверие?

Она радуется моему доверию, а радость выражается ярко-жёлтыми лепестками ромашки, значит, она радуется сама за себя.

Чему именно она радуется?

Своему собственному умению выбирать друзей.

Следовательно, эмоция Хуа Цай в данный момент — это…

— Гордость.

Стоило этим словам промелькнуть в голове, как Ни Су озвучила их вслух, и Хуа Цай в ответ утвердительно кивнула.

Ни Су смущенно потpала нос: её радовало и то, что она смогла безошибочно угадать чувства подруги, и то, что Хуа Цай радовалась из-за неё.

В ожидании выхода убийцы Ван Цина на свободу Ни Су и Хуа Цай продолжали жить своей обычной жизнью.

Накануне освобождения Ван Цина Ни Су, закончив все занятия, отправилась на подработку.

В отличие от прошлых раз, на этот раз вместе с ней пришла Хуа Цай.

Хуа Цай по-прежнему была облачена в своё приметное придворное платье, привлекая взоры множества прохожих.

В этих взглядах смешивались зависть, восхищение, любопытство, оценка, ревность, презрение…

Однако Хуа Цай не обращaла на них ни малейшего внимания.

Когда простота и удобство становятся нормой, роскошь превращается в нечто чужеродное.

И наоборот — когда роскошь становится обыденностью, разве простота не выглядит в ней инородным телом?

Хуа Цай было всё равно, а следом за ней успокоилась и Ни Су, сначала поглядывавшая искоса на недоброжелателей.

Хуа Цай удивлялась столь быстрому изменению эмоционального настроя Ни Су, но в то же время находила это совершенно естественным.

В конце концов — это же первый друг, которого я, Хуа Цай, завела по собственной воле.

Она и должна быть настолько уникальной.

Она наверняка не догадывается, как её прекрасная душа сияет в этот момент.

И об этом знаю только я, Хуа Цай.

Над головой Хуа Цай вихрем закружился дождь из лепестков золотой хризантемы — дождь, пролившийся ради Ни Су.

Сама Ни Су не понимала, с чего это Хуа Цай снова начала гордиться, но поддалась её настроению и тоже почувствовала беспричинную гордость.

Гордость за своего прекрасного, сияющего друга Хуа Цай.

Гордость за то, что позволила ей заглянуть в изнанку своей повседневной жизни.

Когда Ни Су и тетя Чжан слаженно и споро принялись за разгрузку товаров, Хуа Цай смотрела на них без тени презрения или брезгливости, не говоря о том, что девушке якобы не подобает заниматься подобным трудом.

Заметив, что полотенце на шее Ни Су насквозь пропиталось потом, Хуа Цай просто подошла, окликнула её, сняла влажное полотенце и набросила на плечи свежее. После этого она с другим чистым полотенцем направилась к тете Чжан, стоявшей в кузове грузовика. Протянув ей полотенце, она не отдернула руку, а замерла ладонью вверх, дожидаясь, пока тетя Чжан положит на её ладонь пропотевшую ткань.

Тетя Чжан уставилась на эту красивую девушку в роскошной одежде и с благородными манерами, чувствуя, как та выбивается из здешней обстановки. Но при этом девушка так естественно влилась в происходящее: на её лице запечатлелась врождённая горделивость, однако во взгляде сквозило мягкое участие, а рука всё еще ждала, когда тетя Чжан доверит её ухоженной ладони грязное от работы полотенце.

Тетя Чжан машинально хотела почесать короткий ёжик волос, чтобы успокоить нервы, но, подняв руку на полпути, вспомнила, что голова наверняка вспотела и жест получится не из красивых. Она замерла, так и оставив руку висеть в воздухе.

С редким для себя смущением тетя Чжан пробормотала:

— Я потом сама уберу, дочка, полотенце ведь насквозь в поту, ещё испачкаешь такие руки.

Хуа Цай ничего не ответила, лишь упорно держала руку протянутой.

Тетя Чжан бросила на Ни Су умоляющий взгляд: мол, угомони ты свою подругу.

Ни Су пожала плечами, изобразив на лице выражение полного бессилия.

Видя, что подруга Су Су оказалась на редкость упрямой, тетя Чжан с извиняющейся улыбкой передала ей полотенце. Хуа Цай с совершенно невозмутимым видом приняла его, аккуратно сло вместе с полотенцем Ни Су, положила рядом и, усевшись на принесённый Ни Су табурет, молча стала наблюдать за ними.

http://bllate.org/book/33905/4172279