Готовый перевод The Scum Top Begs for Reconciliation, But I Just Want to Get Rich / Разбогатеть важнее любви: Я больше не ваш «белый свет: Глава 1

Сегодня стоял залитый солнцем, безоблачный день, и именно в такую прекрасную погоду Цзян Сяо в полном одиночестве заселился в Частную больницу «Счастливое дерево».

Это место совсем не походило на больницу, скорее напоминая курорт: кругом живописные горы и чистые воды, воздух свежий, а палаты — одноместные, просторные, красивые и роскошные, в них было абсолютно всё необходимое. Врачи и медсестры проявляли высочайший профессионализм и разговаривали очень мягко и вежливо. Если бы Цзян Сяо следовал своим прежним привычкам, он непременно оставил бы этой частной больнице пятизвездочный отзыв, накатав в порыве восторга не меньше пятисот слов хвалебных дифирамб для пущей поддержки, а в самом конце обязательно добавил бы: «Благодарю за гостеприимство, если представится случай, обязательно приеду еще».

К сожалению, у этой баснословно дорогая, безупречно обслуживаемая и пользующейся безупречной репутацией частной больницы не было никаких рейтингов в приложениях. Не будь у него знакомых порекомендовавших это место, Цзян Сяо не смог бы сюда попасть даже с целой сумкой денег. Вряд ли ему довелось бы еще хоть раз в жизни стать здесь постоянным клиентом, ведь покидать стены этого медицинского учреждения ему предстояло, судя по всему, уже вперед ногами.

Поздняя стадия лейкемии, какая же несчастливая судьба.

Цзян Сяо исполнилось всего тридцать три года. Получив диагноз, он сначала просто не поверил, но телесные недуги не подчиняются чьей-либо воле. Он поочередно сменил несколько больниц, однако результаты анализов везде оказывались одинаковыми.

Ему оставалось жить от силы полгода, не больше.

Частная больница «Счастливое дерево» действительно обладала высоким уровнем медицинского обслуживания, но в случае Цзян Сяо исправить что-либо было уже практически невозможно. Пребывание здесь, помимо призрачной надежды вырвать у смерти хоть немного времени, служило скорее паллиативной помощью, чтобы он мог провести свой закат с большим комфортом.

Раньше, пока он был здоров, он вечно куда-то спешил, и его жизнь была полна тревог. По молодости, в свои двадцать с небольшим, он полагался на крепость организма, поэтому алкоголь на деловых встречах и бессонные ночи стали для него обычным делом. К тому же в последнее время навалилось слишком много забот, поэтому, когда возникали недомогания и упадок сил, он просто терпел их и даже в мыслях не допускал худшего.

Доктор Лю, отвечавшая за его лечение, разговаривала очень мягко и нежно, предупредила о некоторых важных нюансах, а в конце добавила, что если у него появятся посетители, достаточно предупредить заранее, и больница организует для них специальный транспорт.

— Посетителей не будет, — с улыбкой ответил Цзян Сяо. — Всех знакомых я повидал еще до того, как приехал сюда. На это последнее время мне хочется остаться одному. Если кто-нибудь станет расспрашивать обо мне, просто скажите, что меня здесь нет.

Когда он вежливо улыбался, у него показывалась пара милых клычков. Из-за того, что в последнее время он заметно похудел, морщинки в уголках глаз почти исчезли, и его бледное лицо казалось намного моложе.

У Цзян Сяо была внешность, легко располагающая к себе людей. Даже за этот короткий разговор можно было заметить, что у него прекрасный нрав и легкий характер. Такой человек по идее не должен оставаться в одиночестве на закате своей жизни.

Доктор Лю, разумеется, отнеслась к этому с пониманием, но в его возрасте положено иметь семью. Если не брать в расчет друзей, неужели возлюбленный и дети не навестят его хотя бы ненадолго?

Однако ей доводилось видеть слишком много людей и судеб, поэтому, затаив в душе смутные догадки, она не стала задавать лишних вопросов.

В этой больнице лечились исключительно состоятельные люди, а у богачей всегда найдутся свои невысказанные горести.

«Счастливое дерево» и впрямь было отличной больницей: пусть она не могла спасти ему жизнь, но делала всё возможное, чтобы облегчить страдания Цзян Сяо. Только теперь он смог наконец расслабиться и неторопливо посмотреть в палате два десятка серий какого-то мыльного сериала. Жаль только, что врачи запрещали ему чипсы и раков, иначе Цзян Сяо радовался бы еще сильнее.

Больничная кровать оказалась очень мягкой, и он заснул прямо под звуки телевизора.

Цзян Сяо давно привык спать в одиночестве и легко засыпал на новом месте. Ночью ему приснился долгий-долгий сон, в точности повторяющий события недавнего прошлого.

В тот день он только что забрал из больницы результаты обследования. Как раз в это время комитет по управлению промышленной парком Люцзян проводил ежегодное собрание, и всегда пунктуальный Цзян Сяо на этот раз странным образом опоздал.

Он явно витал где-то в облаках. При входе в зал заседаний сотрудник потребовал у него пригласительный билет. Бледный Цзян Сяо машинально улыбнулся, секунд семь-восемь простоял столбом, а затем в суете принялся выуживать из папки кипу документов.

— Господин, это же не приглашение, — молодой сотрудник отнесся к нему с пониманием и пододвинул стакан горячей воды. — Видите, это медицинская карта.

На этот раз Цзян Сяо завис еще дольше. Он забрал медкарту обратно, а синий логотип Первой народной больницы города Люцзян на обложке отдавался тупой болью в голове.

Он перерыл всю папку вдоль и поперек, но заветного приглашения так и не нашел. К счастью, из зала кто-то вышел — это оказался старый знакомый Цзян Сяо. Их заводы находились по соседству, и они были знакомы уже добрый десяток лет.

— Зачем это директору Цзяну какое-то приглашение? Ты что, новенький? Как можно не знать людей в лицо? — тот обменялся парой фраз с сотрудником и подтолкнул Цзян Сяо вперед. — Эх ты, раз не мог войти, почему мне не позвонил?

Собрание уже перевалило за экватор, и Цзян Сяо нашел первое попавшееся свободное место на самом последнем ряду. Знакомого, который провел его внутрь, звали по фамилии Су, и Цзян Сяо обычно обращался к нему не иначе как директор Су.

Директор Су тоже заметил, что вид у него какой-то нездоровый, и поинтересовался:

— Чего это ты такой бледный? Дома с женой поругался?

Цзян Сяо покачал головой.

— Не упрямься, — директор Су похлопал его по плечу. — Домашние небось тоже против того, чтобы ты просто так продал землю под промзоной?

Завод бытовой химии, принадлежавший Цзян Сяо, работал уже больше десяти лет и выпускал полотенца, махровые тапочки и прочие мелочи. В прежние, золотые годы годовой объем производства легко исчислялся сотнями миллионов. Но в последние несколько лет призывы к промышленной трансформации в городе Люцзян звучали всё громче, а расположение у этой промзоны было превосходным. Власти планировали превратить ее в показательную зону высокотехнологичных индустрий: расположенным здесь фабрикам предстояло либо подстроиться под новую политику, либо продать помещения и перебраться куда-нибудь подальше.

Завод Цзян Сяо действительно относился к категории низкотехнологичных производств. Упустив момент для перепрофилирования, он теперь сталкивался с неуклонным падением прибыли и ростом расходов, и его неспособность держаться на плаву дальше была непреложным фактом.

Однако земля под фабрикой принадлежала самому Цзян Сяо. Когда он приобрел ее, участки еще не стоили баснословных денег, и он купил их попутно.

Директор Су не вполне понимал решение Цзян Сяо продать землю. Эта промзона была приоритетным проектом, а у Цзян Сяо и так хватало денег; если оставить ее в собственности и ежегодно стричь купоны с аренды, разве плохо?

Цзян Сяо слушал его, судорожно сжимая в руке папку с результатами сегодняшних анализов.

— Лучше продать, толку от нее всё равно мало, — тихо произнес Цзян Сяо. — ...У меня осталось не так много времени.

Эту последнюю фразу он произнес про себя, и голос его звучал едва слышно.

На самом деле все предварительные формальности были уже улажены. Сегодня он приехал лишь для того, чтобы утрясти последние детали. Представители компании-покупателя и комитета парка проявили себя с лучшей стороны и расплатились безо всяких задержек. Цзян Сяо продал землю по весьма скромной цене, но едва деньги поступили на счет, он взял львиную их долю и выплатил щедрое выходное пособие сотне работников предприятия.

Бухгалтер фабрики, сестра Чэнь, работала с Цзян Сяо с самого начала. Теперь, когда она уже состарилась, этих денег как раз хватило бы на безбедную старость. Она была одной из немногих, кто был посвящен в личные дела Цзян Сяо, и судьба самого директора волновала ее куда больше, чем закрытие фабрики.

— Ты в последнее время выглядишь ужасно бледным, совсем не высыпаешься? — спросила она. — Из-за такого серьезного дела, почему Сяо Линь даже не приехал?

Цзян Сяо ничего не ответил. В последнее время он часто погружался в оцепенение.

— Он занят, — медленно проговорил Цзян Сяо. — Вы же знаете, у него дел по горло, он уже больше месяца домой не показывается.

— Разве это оправдание? — сестра Чэнь не могла в это поверить. — Он...

Тут она замолчала, заметив, насколько изможденным выглядело лицо Цзян Сяо, и сочла неуместным сыпать соль на раны.

Получив расчет, сестра Чэнь ушла. Цзян Сяо просидел в кабинете в полном одиночестве до самого вечера, пока не стемнело, после чего с трудом поднялся на ноги, собираясь идти домой.

Машину он сегодня не брал и возвращался с завода пешком, а ледяной ночной ветер разил наповал, словно нож. Цзян Сяо пробирался сквозь толпу прохожих. У газетного киоска на углу вывесили новый выпуск финансового журнала с Линь Чэнъюем на обложке. Тот излучал присущую лишь ему одному элегантную, сдержанную аристократичность и выглядел как ходячий символ роскоши. Будучи восходящей звездой финансовых кругов, он, казалось, с легкостью завоевывал всеобщую симпатию. Проходя мимо, Цзян Сяо услышал, как две молоденькие девушки, хихикая, купили этот журнал.

Завоевать симпатию Цзян Сяо, конечно же, было еще проще.

Он на мгновение остановился у газетного киоска. Линь Чэнъюй на обложке казался воплощением совершенства, в то время как сам Цзян Сяо стоял с бледным лицом и растрепанными волосами, похожий на потерявшего кровлю бродягу.

Никому бы и в голову не пришло, что эти двое могут быть парой.

Сейчас он отчетливо припоминал события прошлого: он встретил Линь Чэнъюя, когда ему было девятнадцать. Тогда Цзян Сяо бросил учебу и в одиночку пробивался в жизни, с трудом сводя концы с концами. Он подобрал Линь Чэнъюя в каком-то переулке.

Линь Чэнъюй тогда остался круглым сиротой, без гроша в кармане, и по неизвестной причине угодил в засаду целой банды хулиганов, которые избивали его толпой. Цзян Сяо бросился на помощь, искренне желая совершить благородный поступок, но никак не ожидал, что спасет на свою голову заклятого врага, с которым теперь связана вся его жизнь.

Тогда Линь Чэнъюй выглядел таким оборванцем, будто только что выбрался из мусорного бака. Но стоило отмыть его дома, как он превратился в сияющую жемчужину. Он действительно был невероятно красив, а шрамы на лице ничуть не портили его юношескую прелесть, а лишь добавляли ему трогательности.

Он улыбнулся Цзян Сяо, словно манящий демон или лесной дух, и юный Цзян Сяо тут же потерял голову, влюбившись с первого взгляда.

Обретя предмет обожания, Цзян Сяо внезапно обрел цель и смысл жизни. Он по собственной воле взял на себя все расходы Линь Чэнъюя, позволив тому продолжить учебу, и жалел для него любых средств. Обладая лишь аттестатом об окончании средней школы, Цзян Сяо из кожи вон лез, чтобы поднять этот завод. Он сжигал деньги, помогая Линь Чэнъюю пробиться в период безвестности, и собственными глазами видел, как тот устроился в лучший инвестиционный банк, а затем шаг за шагом карабкался вверх, пока не достиг нынешнего могущества.

Только мысленно перебрав всё это, Цзян Сяо осознал, как много времени утекло.

С момента их знакомства с Линь Чэнъюем прошло пятнадцать лет. Тогда он набрался смелости и признался в чувствах, а тот не стал отказываться — если подсчитать, они были вместе уже целое десятилетие.

Прежде он считал себя счастливчиком: у него было пусть и небольшое, но успешное дело, а рядом находился любимый человек, с которым они вместе прошли путь от нищеты до сытой жизни.

И даже когда порой приходилось тяжело, он всегда надеялся, что впереди у них будет время насладиться плодами совместного труда. К сожалению, он ждал так долго, что чуть не умер, но так и не дождался, пока у Линь Чэнъюя появится свободное время. Что уж говорить о том, что они оба были мужчинами, не могли официально пожениться и с точки зрения закона оставались чужими людьми — взять хотя бы тот же свежий финансовый журнал, где Линь Чэнъюй значился холостым и незамужним... то есть неженатым.

Сейчас Цзян Сяо исполнилось тридцать три. Из-за множества забот он в свое время упустил слишком много возможностей для саморазвития. И хотя в ходе работы он накопил определенный опыт, ограниченность среднего образования не позволяла ему угнаться за современными высокотехнологичными тенденциями реформ. Завод продан, а сам он десять лет пробыл для Линь Чэнъюя скрытым от посторонних глаз возлюбленным, пока больничная справка не вынесла диагноз: лейкемия.

Как же жизнь вдруг скатилась к такому?

Получив результаты анализов, он первое время пребывал в полном оцепенении. Он тут же позвонил Линь Чэнъюю, набрав с десяток номеров, но никто не ответил. Лишь к вечеру ему перезвонила секретарша Линь. Вроде бы она изъяснялась вежливо, но при ближайшем рассмотрении каждое ее слово было усыпано иглами.

— Директор Линь на совещании. В последние дни идут крупные сделки, в компании завал, — произнесла она. — Если у вас есть срочные вопросы, предупреждайте меня заблаговременно, я внесу вас в график.

У Цзян Сяо уже не осталось сил препираться с секретаршей Линь Чэнъюя, и после этого он больше ему не звонил.

Болезнь стала той самой последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Крах фабрики стал тяжелым ударом, но диагноз лейкемии оказался еще сокрушительнее. Когда он осознал, что жить ему осталось недолго, ему захотелось опереться на самого близкого человека, но Линь Чэнъюя, как назло, снова не оказалось рядом.

Цзян Сяо от природы был человеком чрезвычайно горячим. Зная холодный нрав Линь Чэнъюя, он считал вполне естественным определенную отстраненность в их отношениях.

Поскольку он влюбился первым и увяз по уши, ему казалось совершенно нормальным отдавать себя чуть больше. Лишь бы быть рядом с любимым человеком, а на такие мелочи Цзян Сяо никогда не обращал внимания.

Линь Чэнъюй вечно был занят, и у них практически не было свиданий, положенных любой нормальной паре. В последние годы, когда центр деловой активности Линь Чэнъюя сместился из Люцзяна в удаленный на тысячу ли город Биньхай, они и вовсе виделись урывками, но Цзян Сяо и это терпел.

Терпи, терпи, терпи... Не будь этой болезни, возможно, Цзян Сяо и дальше продолжал бы жить в подобном самообмане. Но навалившиеся невзгоды в один миг разрушили все иллюзии.

Он шатался из стороны в сторону, словно стоя на самом краю обрыва.

Прошла ровно неделя с тех пор, как Цзян Сяо уладил дела с фабрикой, прежде чем он дождался возвращения Линь Чэнъюя домой.

О своем диагнозе он узнал уже давно. Несколько близких друзей, узнав об этом, порекомендовали ему Частную больницу «Счастливое дерево», и Цзян Сяо в одиночку оформил все документы на госпитализацию — послезавтра ему уже нужно было ложиться туда.

Вероятно, дела на работе немного поутихли, и только поэтому Линь Чэнъюй соизволил вернуться.

На нем был черный деловой костюм, будто он только что прибыл с какого-то приема. Стоя в прихожей, он небрежно ослабил галстук, а затем поднял взгляд на Цзян Сяо — и стоило Цзян Сяо взглянуть на его лицо, как сердце вновь затрепетало.

Линь Чэнъюй был на год младше Цзян Сяо, в этом году ему исполнилось тридцать два — самый расцвет сил для карьеры. Будучи полукровкой, он обладал серо-голубыми глазами и от природы соблазнительным разрезом глаз с уголками в виде цветков персика, а его лицо было безупречно. Время оказалось исключительно милостиво к нему, не оставив на его лице ни единого следа, а лишь добавив ему зрелости и притягательности.

Красив и успешен — должно быть, жить с таким человеком настоящее счастье?

Многие думали именно так, но Цзян Сяо, который на самом деле прошел с ним весь этот путь и испытал всё на собственной шкуре, чувствовал лишь горький осадок.

Хладнокровие Линь Чэнъюя оставалось неизменным год за годом, и его сердце не удавалось растопить никакими силами.

Он хотел сварить вечером миску рисовой каши, но аппетит пропал, и он отодвинул тарелку в сторону.

Линь Чэнъюй тоже выглядел уставшим. Он опустился на диван и первым делом откупорил бутылку красного вина.

Раньше Цзян Сяо непременно сел бы рядом, естественным образом прижался к нему и завел разговор, но на этот раз он вел себя крайне странно: с тарелкой в руках он ушел на кухню, чтобы прибраться. Линь Чэнъюй немного подождал, затем с недоумением бросил взгляд на кухню, однако с места не сдвинулся.

Воцарилось слишком тяжелое молчание, атмосфера в доме была странной. Немного погодя Линь Чэнъюй сам нарушил тишину:

— Секретарь Линь говорила, что ты звонил множество раз, — произнес он. — Я был на совещании, на очень важном совещании. Если что-то нужно, говори сейчас.

Ему казалось, что Цзян Сяо дуется по пустякам и ведет себя капризно, но, возможно, из-за прекрасного настроения он все же нашел время для объяснений.

Стоило его тону хоть немного смягчиться, а свету упасть на это лицо, как Цзян Сяо, прежде никогда не затевавший долгих ссор из-за подобных мелочей, неизменно сдавался первым.

Но сегодня всё было иначе. Закончив мыть посуду, Цзян Сяо вышел, но стоя к нему спиной, равнодушно бросил в ответ:

— Я понял. Ничего особенного, пустяки, уже всё улажено.

Секретарь Линь отнюдь не родилась с язвительным характером. Просто проработав на этой должности столь долго, она отчетливо поняла, что Линь Чэнъюй ни во что не ставит Цзян Сяо, и научилась подстраиваться под хозяина. Жаловаться Линь Чэнъюю на отношение секретарши было все равно что стучаться лбом в одну и ту же стену.

Цзян Сяо присел на диван, но больше не стал льнуть к груди Линь Чэнъюя.

— Ты в последнее время очень занят? — тихо спросил он. — Я видел твой журнал, на работе куча дел?

— Нормально, — при упоминании работы Линь Чэнъюй слегка оживился и подлил в бокал вина. — У компании намечается крупная сделка, придется уехать в командировку на какое-то время. Сяо-сяо, ты должен порадоваться за меня.

Линь Чэнъюю сопутствовал невероятный успех, он купался в лучах славы и понятия не имел, через какие муки прошел Цзян Сяо за это время. Мужчина стал реже бывать дома, и Цзян Сяо давно следовало к этому привыкнуть. Раньше, услышав о столь долгом расставании, он неизменно расстраивался и проявлял куда больше страсти во всех отношениях, включая постель — Линь Чэнъюй всегда любил наслаждаться подобным пылом перед разлукой.

Однако на этот раз на лице Цзян Сяо не отразилось почти никаких эмоций. Опустив глаза, он задал вопрос:

— Когда уезжаешь?

— Завтра спозаранку.

Он услышал, как после короткого молчания Цзян Сяо заговорил вновь, а его голос мелко дрожал:

— Неужели нельзя остаться? Неужели нельзя... уделить хоть немного времени... побудить со мной?

Раньше Цзян Сяо никогда не выдвигал подобных требований. Даже если ему было тяжело, максимум, на что он надеялся — это чтобы Линь Чэнъюй хотя бы пару раз заглянул домой посреди поездки, а если не получалось, то хотя бы почаще звонил. Он никогда не просил Линь Чэнъюя бросить что-то ради него.

Он был на год старше Линь Чэнъюя, и именно Цзян Сяо всегда заботился о нем.

Но ведь через несколько дней наступала десятая годовщина их официального союза. О банкротстве завода Линь Чэнъюй мог бы узнать, прояви он хоть каплю интереса. У Цзян Сяо был такой изнуренный вид, что директор Су и бухгалтер сестра Чэнь заметили это с первого взгляда и расспросили обо всем, и лишь Линь Чэнъюй в упор ничего не видел.

Произнося эти слова, Цзян Сяо ощутил во рту металлический привкус: кровоточили десны, что являлось одним из симптомов лейкемии.

— Не нужно много времени. Месяц, неделя... — он цеплялся за это как за последнюю соломинку. — Или хотя бы три дня...

Он ведь так хотел рассказать об этом Линь Чэнъюю с самой первой минуты! Рассказать самому любимому человеку, как паршиво ему жилось последнее время, как он не мог до него достучаться, сделав десяток звонков без ответа. Если бы только Линь Чэнъюй почувствовал в тот момент хоть малейшую фальшь, Цзян Сяо выложил бы ему всё. Выплеснув эту обиду, он, пожалуй, смог бы провести остаток дней с чуть большим утешением на душе.

Но Линь Чэнъюй не кивнул в знак согласия. Он даже не удосужился спросить, почему тот просит об этом, а просто притянул Цзян Сяо поближе, оборвал его на полуслове, потрепал за мочку уха и произнес:

— Сяо-сяо всё еще дуется? Решил покапризничать со мной?

Цзян Сяо ожесточенно покачал головой. Линь Чэнъюй вел себя ласково лишь потому, что сейчас пребывал в прекрасном расположении духа и искренне верил, будто они — образцовая пара.

Но если бы тот действительно дорожил им, разве мог оставаться слеп к стольким вещам?

Тон, с которым была произнесена эта фраза, выдавал уверенность, что Цзян Сяо просто шутит.

Я умираю, Линь Чэнъюй, ты хоть знаешь об этом?

Он приоткрыл рот, собираясь произнести эти слова, но Линь Чэнъюй опередил его. Поцеловав Цзян Сяо в уголок губ, он проговорил тягучим, ласкающим слух голосом, смысл которого, впрочем, был кристально ясен:

— Нельзя, это дело действительно очень важное. Сяо-сяо, будь умницей, послушайся.

Его руки собственнически обнимали Цзян Сяо за талию, но произнесенные слова резали сердце хуже ножа.

Цзян Сяо не мог вымолвить ни слова.

В тот миг его взгляд остекленел, превратился в тупой и пустой, выражая абсолютную, непередаваемую опустошенность.

Сколько раз он уже переживал подобные разочарования и компромиссы — их было не счесть, и нынешнее являлось лишь очередным предсказуемым крахом. Наверное, столкнувшись с этим впервые, он бы стал спорить, капризничать или умолять, но когда подобное повторялось раз за разом, у Цзян Сяо не осталось желания что-либо говорить.

Нельзя сказать, что за столь долгие годы их совместной жизни с Линь Чэнъюем совсем не было счастья — счастливые моменты в их отношениях случались, пусть и крайне редко.

Однако Цзян Сяо вновь и вновь отчетливо осознавал: в сердце Линь Чэнъюя он никогда не занимал главного места. Партнеры по бизнесу, работа, важные приемы — Цзян Сяо всегда неизменно отодвигался на задний план. Бесчисленные «нельзя», «в следующий раз», «нет времени», «будь послушным», а затем попытки собрать крохи радости и счастья из просачивающихся сквозь пальцы остатков чужого внимания — до чего же унизительно и нелепо.

В этот момент он предпочел бы, чтобы Линь Чэнъюй с самого начала и до конца просто прямо отказывал ему. С той самой поры, как они сошлись, Цзян Сяо позволял заманивать себя в ловушку крошечными порциями сладости, наивно полагая, что Линь Чэнъюй просто не умеет выражать чувства и обладает иным характером. Но в итоге перед ним обнажилась зияющая бездна, принесшая невыносимые муки.

Если любовь не подкреплена достаточным выражением чувств и поступками, то любовью это назвать нельзя. Линь Чэнъюй никогда его не любил.

Линь Чэнъюй не заметил этих перемен во взгляде. Слегка захмелев, он жаждал, чтобы Цзян Сяо, как и прежде, проявил привычную покорность, инициативу и страсть, чтобы позабавить его.

Как бы то ни было, в интимном плане они всегда оставались невероятно гармоничной и слаженной парой.

И пусть сегодня Цзян Сяо вел себя несколько странно — наверное, из-за той истории с телефонными звонками — Линь Чэнъюй хотел всё исправить старым проверенным способом. Притянув к себе потерявшегося в мыслях Цзян Сяо, он наклонился и прильнул к его губам, заставив сделать глоток вина.

Вино оказалось крепким, и Цзян Сяо лишь спустя пару мгновений после того, как тупо проглотил его, вспомнил, что ему категорически нельзя пить — это нанесло бы непоправимый вред организму.

— Я не хочу... — Цзян Сяо оттолкнул его.

Его тело сегодня и вправду чувствовало себя ужасно: несмотря на дикий голод, есть он не мог, да и сил попросту не осталось.

Но Линь Чэнъюй, решив предаться утехам, никогда не принимал его мнение всерьез. Он ласково уговаривал партнера, не оставляя при этом никакого права на отказ.

Той ночью они не сомкнули глаз. Для Цзян Сяо это испытание стало самым мучительным за всю жизнь — как физически, так и душевно.

Он вечно шел на уступки и пытался всё понять, наивно веря, что сможет растопить эту ледяную глыбу по имени Линь Чэнъюй. Он грел его целых пятнадцать лет, но сердце Линь Чэнъюя так и не оттаяло, зато остыла душа самого Цзян Сяо. Он чувствовал себя неким реквизитом, расходующим себя ради чужой жизни, а теперь, когда его полностью использовали, ему оставалось лишь бесславно удалиться со сцены.

Любимый человек никогда не был ему истинной парой, а вымоленная связь оказалась абсолютно несостоятельной. Пятнадцать лет в одиночку тянуть груз иллюзий — пожалуй, пора было просыпаться. Накопившиеся в повседневной жизни капли отчаяния в самый закат его дней выплеснулись наружу разрушительным цунами.

— Ты... ты хоть раз по-настоящему любил меня? — в процессе спросил Цзян Сяо.

Но то ли Линь Чэнъюй ничего не расслышал, то ли предпочел не обращать внимания, а может, и вовсе не желал отвечать на этот вопрос — ответа Цзян Сяо так и не дождался.

В глубине души Цзян Сяо и сам прекрасно понимал: Линь Чэнъюй отродясь не ведал, что такое любовь. Цзян Сяо слишком многим жертвовал, а тот привык к этому и упивался подобным отношением, но вовсе не потому, что по-настоящему любил его.

Десны Цзян Сяо снова начали кровоточить.

На следующий день, наблюдая, как Линь Чэнъюй собирает чемодан, он по-прежнему чувствовал себя отвратительно: тело ломило от боли, но он лежал тихо-тихо, не произнеся больше ни слова.

Пока Линь Чэнъюй упаковывал вещи, Цзян Сяо лежал на кровати с широко открытыми глазами. Взгляни на него кто-нибудь в этот момент, его безжизненный, мертвенный взгляд наверняка до смерти напугал бы любого.

Закончив сборые, Линь Чэнъюй приготовился уходить. Казалось бы, за столько раз, когда ему доходилось оставлять Цзян Сяо одного дома, он привык не испытывать ни малейших угрызений совести — в конце концов, этот человек неизменно ждал его на прежнем месте и никуда не уходил.

Но на этот раз всё выглядело иначе. Линь Чэнъюй смутно чувствовал в груди какую-то беспричинную тревогу, ему казалось, будто он упускает что-то важное. Это напоминало смутное предостережение, предчувствие того, что в багаже забыли положить нечто абсолютно необходимое. Перепроверив всё снова и снова, он, обычно пунктуальный, на этот раз выбился из графика: задержка на целый час перед выходом казалась чем-то из ряда вон выходящим. Секретарша уже давно оборвала все телефоны, предупреждая об опаздании на самолет, и лишь тогда он распахнул входную дверь.

Закрывая за собой дверь, он заметил, что Цзян Сяо в пижаме поднялся с постели. Тот молча стоял там, а затем через силу улыбнулся ему, обнажив те самые знакомые и очаровательные клычки.

Улыбка его была едва заметной, а в глазах не таилось никакой радости — присмотревшись повнимательнее, можно было подумать, что он плачет.

Дверь захлопнулась, а Линь Чэнъюй еще долго стоял в оцепенении.

Цзян Сяо... он ведь немного похудел, мелькнуло в голове у Линь Чэнъюя. Закончу с этой командировкой, и у меня обязательно появится время побыть с ним.

Ничего, потом наверстаем, Сяо-сяо ведь самый послушный и понимающий, он поймет.

Успокаивая себя этими мыслями, он, как и прежде, по привычке шагнул вперед, не оборачиваясь.

Когда Цзян Сяо уходил, в отличие от Линь Чэнъюя, у него не было никаких сумок и чемоданов. Он прихватил лишь свою банковскую карту, удостоверение личности да телефон, закутался в самое обычное пальто и вот так явился в Частную больницу «Счастливое дерево».

Покинув «дом», где они с Линь Чэнъюем прожили почти десять лет, Цзян Сяо словно отделил от собственного тела нечто жизненно важное — будто на живую вырезал кусок мяса.

Как показала практика, деньги, которые он заработал своим упорным трудом, оказались куда надежнее Линь Чэнъюя. По крайней мере, в больнице «Счастливое дерево», где услуги стоили очень дорого, сделали всё возможное, чтобы его страдания были не столь мучительными, до самого конца помогли сохранить человеческое достоинство, а после взяли на себя хлопоты по погребению и установке надгробного камня, предоставив полный спектр ритуальных услуг.

Цзян Сяо находился в больнице, и его состояние ухудшалось с пугающей быстротой. Доктор Лю говорила, что у него совсем не осталось воли к жизни — он словно до предела устал и теперь просто поддавался течению, отпуская всё.

После поступления в больницу о Цзян Сяо заботились многие, но самочувствие его становилось всё хуже и хуже. Номер телефона он не менял, аппарат не выключал, однако Линь Чэнъюй никогда особо не звонил ему первым, если Цзян Сяо не обращался к нему сам — не изменилось это и теперь.

Он всегда держался так высокомерно, ожидая, пока кто-нибудь преподнесет ему свою искреннюю любовь на подносе.

Быть может, человеческое сердце и впрямь способно чувствовать многое на расстоянии. В один из дней Цзян Сяо и вправду почувствовал себя совсем плохо. В тот миг в голове царил полный хаос, неподвластный разуму; доктор Лю и толпа медсестер обступили его, закрепляя на теле всевозможные приборы и трубки, а Цзян Сяо в полубессознательном состоянии умолял ее позволить ему сделать один звонок.

Доктор Лю не смогла отказать и в конце концов протянула ему телефон.

Вглядываясь в расплывчатый силуэт Цзян Сяо перед собой, она дрожащими руками, изо всех сил стараясь сфокусировать взгляд, отыскала на экране смартфона нужное имя.

Судя по разнице во времени, там уже стояла глубокая ночь. Телефон долго молчал, никто не отвечал, но Цзян Сяо упорно продолжал звонить, пока на другом конце наконец не сняли трубку.

Раздался жеманный женский голос, поинтересовавшийся: «Ты кто такой?»

Не успев ничего сказать, Цзян Сяо ошеломленно замер, прислушиваясь, как собеседница после пары повторных вопросов, не дождавшись ответа, сбросила вызов.

После того звонка последние угольки, еще тлевшие в пепелище его сердца, окончательно погасли.

В последней встрече больше не было никакой нужды. Цзян Сяо швырнул телефон в сторону и больше никогда не брал его в руки.

В самый последний момент, когда в нем еще оставалась капля рассудка, доктор Лю возле больничной койки спросила, что именно выбить на надгробном камне.

Родители Цзян Сяо давно ушли из жизни, а тот, кого называли возлюбленным, поступил вот так; друзья же уважали любой его выбор, поэтому текст эпитафии он должен был составить сам. Многие в эпитафиях рассуждают о жизненном пути и о былых заслугах, и хотя Цзян Сяо изначально не планировал оставлять после себя громких слов, в ту самую минуту он почему-то вспомнил, что чувствовал, когда впервые переступил порог больницы «Счастливое дерево».

Доктор Лю видела этого человека в самые тяжелые моменты его жизни, а теперь застала улыбающимся перед самой смертью — с изогнутыми дугой бровей глазами и двумя крошечными заостренными клычками, точь-в-точь как при их первой встрече, невольно вызывая у окружающих искреннюю симпатию.

В конце концов его предали земле на живописном кладбище. Место он выбрал в самом углу, совсем одинокое, но зато очень тихое — как раз то, чего хотел Цзян Сяо. Остатки его средств пошли на благотворительность, а на надгробном камне высекли всего восемь иероглифов: «Спасибо за гостеприимство, приду еще».

Фотографию для памятника Цзян Сяо тоже выбрал сам. На ней он был совсем молодым, чуть за двадцать, сияющий, смеющийся во весь рот, словно пышный цветок ипомеи, и казалось, будто в его жизни вообще не было печалей.

Находясь в больнице, Цзян Сяо тоже очень любил улыбаться — по натуре он был человеком с мягким нравом, — но при сравнении с той старой фотографией неизменно казалось, что теперь его улыбка выглядит натянутой и неестественной, фальшивой с какой стороны ни посмотри.

Неизвестно, что именно превратило его в такого человека.

Доктор Лю принесла букет мелких ромашек и положила у его могилы. Ей доводилось встречать немало пациентов, и судьбу Цзян Сяо она улавливала лишь в общих чертах, не смея и не желая заглядывать в нее глубже.

Многие перед смертью ведут себя свирепо и отчаянно, особенно те, кому едва перевалило за тридцать — в самом расцвете сил, и вполне естественно испытывать горькую обиду. Цзян Сяо же выказал поразительное спокойствие: он словно исчерпал весь лимит разочарований, а потому сделался совершенно равнодушен ко всему на свете.

Если и впрямь существует новая жизнь, хочется надеяться, что в ней ему придется много слаще.

http://bllate.org/book/33344/4096159