Готовый перевод Born to Die / Жизнь вопреки смерти: Глава 15

Ли Муцзэ сегодня на переменке вызвал классный руководитель.

Шэнь Тинмянь видел это, и от увиденного его охватило сильное беспокойство. Он знал, что классрук позвал Ли Муцзэ на разговор об успеваемости: тот сильно сдал в этот раз, и всё лишь из-за желания сидеть за одной партой с Шэнь Тинмянем.

Одержимость и пыл Ли Муцзэ легко погружали Шэнь Тинмяня в пучину запоздалых страхов. Он боялся, что эта любовь придёт бурной волной и так же быстро схлынет; боялся, что она продлится даже меньше, чем отпущенные ему годы; боялся, что из-за него Ли Муцзэ упустит своё время, и что его и без того скудная храбрость растает без следа.

На самом деле он слишком о многом тревожился. Прошлой ночью он снова спал из рук вон плохо, что лишний раз доказывало: Ли Муцзэ станет для него лишь лекарством краткого действия. Даже будь Ли Муцзэ рядом прошлой ночью, выспаться ему бы не удалось. Радость вскружила ему голову, но, остыв, он больше не ждал чуда той ночи и позволил себе плакать в темноте. Он выпил много таблеток, не особенно следя за дозировкой, и это снова было неправильно. Периодически вспыхивавшее желание выжить заставляло его пускаться во все тяжкие: стоило лишь подумать о Ли Муцзэ, как у него возникала острая потребность исправиться, поправиться, превратиться в самого обычного, нормального человека.

Сон казался не сном, а беспамятством. Он погружался в беспамятство средь аромата османтуса и падал, падал без конца.

Он вспомнил прошлое. Когда он выпил лекарство впервые, ощущение было удивительным: изначально ни на что не надеясь, он всё же заснул как положено, а на следующий день плакал от радости и даже опустился на колени на кровати, сложив руки в молитвенном жесте, чтобы поблагодарить небеса.

Само осознание того, что от таблеток может стать лучше, заставило его поверить, будто он действительно болен.

Но на первых порах лекарства принесли немало побочных эффектов. От одних у него начинались диарея и боли в животе, от других — казалось, начинаются галлюцинации. Он часто чувствовал, что говорит бессвязно и сам не понимает о чём. То, что пострадала память, он обнаружил только на следующий день: он совершенно не помнил, о чём говорил вчера и через что прошёл, а некоторые воспоминания будто стерлись.

Иногда, принимая таблетки и вспоминая об этом, он испытывал отвращение к самому себе. А может, в глубине души он вовсе не хотел пить таблетки и не хотел выздоравливать? Всякий раз, когда наступал приступ депрессии, ему казалось, что всё это бессмысленно, а покупка и приём лекарств — лишь способ заплатить деньги за собственные мучения.

Так ли уж плохо было под действием таблеток? Ему было трудно вспомнить, но он помнил, что ничего не чувствовал и утратил способность страдать. День за днём всё казалось каким-то тусклым, любые способности к восприятию были напрочь отрезаны. Он не считал себя высшим существом, у него пропала способность испытывать хоть какие-то эмоции, и сама жизнь из мучительной превратилась в пресную и бессмысленную.

Он не ходил по больницам, вечно находя для себя отговорки, чтобы забыть об этом. Это было ужасно: прерывать приём лекарств — страшнейшее табу. Он, казалось, знал об этом, а казалось — делал вид, что забыл.

Людям, страдающим депрессией, слишком легко угодить: стоит им почувствовать себя хоть чуть-чуть лучше, самую малость ощутить себя нормальным человеком, как у них тут же возникает мысль, что они исцелились, и они бросают пить лекарства.

Синдром отмены был чудовищным: страдания накатывали день и ночь, но он не каялся — возможно, из-за плохой памяти он всё хуже помнил, когда принимал лекарства, а когда нет.

Физическая боль способна смягчить душевную — к такому страшному выводу он пришел опытным путем.

Он начал заниматься серосознанным травмированием, заменяя старую боль новой.

В первый раз он даже не понимал, что делает. Держа в руках канцелярский нож, он полностью обнажил мертвенно-бледное, жалкое запястье и просто уставился на него, а мысли растворились в измерении времени. Когда лезвие скользнуло по коже, оно оказалось ледяным и таило в себе странную исцеляющую силу, что принесло ему столь редкое ощущение устойчивости. Ему казалось, что капельки его крови выглядят прекрасно: они наперегонки проступали наружу, ярко-красные, готовые сорваться, словно сладкие, изящные вишенки.

Нельзя было оставлять следов на видном месте. Раны — постыдный секрет, о котором нельзя рассказывать никому.

Сначала он делал лишь крошечные царапины, но распробовав вкус этого облегчения, стал резать глубже и длиннее, слой за слоем, пока на каком-то участке кожа не утратила способность к регенерации. Иногда он фотографировал их, даже чувствуя себя этаким перформансистом: раны получались аккуратными, создавая на снимках упорядоченную эстетику.

Подобные неглубокие и глубокие порезы постепенно притупили его восприимчивость к боли — да, к такой боли у него уже выработался иммунитет.

Он думал, что ему нужна боль поострее.

Нет, нельзя больше об этом думать.

Шэнь Тинмянь заставил себя прекратить воспоминания, изо всех сил стараясь вызвать в воображении образ Ли Муцзэ.

Нужно подумать о чём-нибудь хорошем: совсем скоро он сможет сидеть за одной партой с Ли Муцзэ. Что это сулило — хорошее или плохое, — он не хотел разбираться до конца. Он знал лишь одно: впереди у них с Ли Муцзэ ещё очень, очень много завтрашних дней.

Душевный океан Ли Муцзэ так необъятен, и он непременно поселится там, ведь это его дом.

Первым уроком стоял предмет классного руководителя, и сегодня должны были пересаживать учеников.

Классрук стоял у учительского стола, излучая негласную властность. Шэнь Тинмянь очень боялся взрослых и подсознательно стремился угодить им, чтобы они защитили его — в этом заключался его способ выживания.

Классруку в этом году должно было исполниться за сорок, он никогда не улыбался и со всеми держался сурово и серьезно. Начав урок, он подвел итоги классного рейтинга по результатам ежемесячного экзамена, и каждое его слово словно впивалось в спину Шэнь Тинмяня: Некоторые ученики пишут тесты всё хуже и хуже. Не хочу выражаться грубо, но мне действительно хочется спросить этих ребят: вы вообще собираетесь поступать в университет? Проматываете здесь дни напролет на кровно заработанные вашими родителями деньги, и хоть кто-нибудь из вас задумывается, как в глаза им смотреть?

Ли Муцзэ на задней парте слушал это с полнейшим равнодушием. Он тоже примерил эти слова на себя, но лишь с презрением отнесся к подобным методам запугивания. Мама как-то сказала ему: Никогда не чувствуй себя виноватым передо мной, ты живешь для себя, а не являешься продолжением моей жизни.

Он с наслаждением витал в облаках, думая о другом.

Он исцелит Шэнь Тинмяня от всех его несчастливых болезней. Тот был так наивен. В мыслях он уже спланировал их общее будущее с Шэнь Тинмянем: они поступят в один университет, а после окончания начнут жить вместе, что будет равносильно женитьбе.

Сразу по окончании старшей школы они станут совершеннолетними, и в свой восемнадцатый день рождения он займется с Шэнь Тинмянем кое-чем поприятнее.

При этой мысли его щеки помимо воли покраснели, и он, подперев подбородок рукой, уставился на затылок Шэнь Тинмяня.

Затем началась пересадка.

В наступившей тишине все словно превратились в кротких ягнят, ожидающих заклания, и послушно толпились в задней части класса, ожидая, пока учитель назовет их имена. Ученики с низкими баллами с мольбой смотрели, как ребята из верхушки списка один за другим выбирают места. Свободных парт в классе оставалось всё меньше, и по мере того как те списки усаживались на места, у отстающих возникало ощущение, будто весь мир отбросил их за ненадобностью.

Ли Муцзэ стоял в углу, время от времени бросая взгляды на стоявшего неподалеку Шэнь Тинмяня. Тот сохранял бесстрастное выражение лица и отрешенно застыл на месте.

Два далеких островка одиноко замирали в разрастающемся безмолвном океане, и Ли Муцзэ мысленно молил о дожде, чтобы тот понес его, унося к самому Шэнь Тинмяню.

Безэмоциональный голос классрука тоже казался Ли Муцзэ теплым. Он прикидывал оставшиеся в классе места и мысленно строил планы: если не удастся занять два свободных рядом, выберет соседние, а потом уговорит кого-нибудь из ребят поменяться — глядишь, и выгорит.

Как бы то ни было, они должны сидеть за одной партой! Он будет целыми днями липнуть к своему маленькому соседу по парте!

Лю Чао повернул голову спереди и уставился на Ли Муцзэ. Он сначала хотел поддеть приятеля, но почему-то ему казалось, что Ли Муцзэ сейчас чертовски доволен, отчего его одолевали смутные сомнения.

Ли Муцзэ совершенно его игнорировал. Услышав свое имя, он с самым серьезным видом направился к одному из четырех худших мест в классе — в самый левый передний угол, где приходилось коситься на доску, в самый дальний закуток ближе всего к учителю.

— И при этом на расстоянии световых лет от Мэн Юаньюань, хи-хи-хи.

Все три места в том ряду пустовали, и он уселся с самого краю.

Это местечко действительно не пользовалось любовью. Шэнь Тинмянь подошел к нему и легко похлопал по спине, отчего Ли Муцзэ вновь заволновался и затрепетал. Притворившись, будто всё в порядке, он слегка подался вперед, и Шэнь Тинмянь протиснулся к нему, прижимаясь спиной.

А-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Ли Муцзэ был готов умереть от счастья, его лицо подергивалось от возбуждения.

Пока Шэнь Тинмянь не задел его руку, заставив поднять голову и заметить мрачно уставившегося на него классрука.

Ли Муцзэ: —...

Путь ранней любви и впрямь не был усыпан розами, однако это ощущение постоянного риска прогореть в любой момент чертовски будоражило матушку-природу.

Поворотный момент наступил на следующей переменке.

Ли Муцзэ в общей суматохе с блаженной улыбкой на физиономии толкал свою парту в угол.

Однако, добравшись туда, он обнаружил там двух незваных гостей.

Лю Чао: — Привет.

Мэн Юаньюань: — Хеллоу.

Ли Муцзэ: —...

Лицо Ли Муцзэ едва не треснуло. Корчить рожи перед девчонкой было неудобно, и он с совершенно охреневшим видом уставился на Лю Чао: — Какого хрена ты тут делаешь?

— Хочу быть поближе к тебе, вот и поменялся с кое-кем, — ухмыляясь, ответил Старина Лю.

Думаешь, я не знаю! — мысленно скрежетал зубами Ли Муцзэ. Да всё из-за Чжан Тянь!

Черт с ней, с Чжан Тянь, но какого чёрта сюда приперлась ещё и Мэн Юаньюань!

Ли Муцзэ зыркнул на Шэнь Тинмяня: Твоя матушка, только попробуй вытворить какую-нибудь глупость, я слежу за тобой!

Шэнь Тинмянь выглядел озадаченным.

За этой партой теперь сидели втроем, причем нелюбимая девушка Ли Муцзэ оказалась прямо позади Шэнь Тинмяня, а по бокам от нее расположились Чжан Тянь и Лю Чао.

Лю Чао продолжал уговаривать Мэн Юаньюань: — Старушка Мэн, послушай меня, дай мне сесть посередине.

Мэн Юаньюань: — Я хочу сидеть рядом с Тянь-Тянь.

Лю Чао: — У меня такая плохая успеваемость, я хочу посидеть с тем, кто хорошо учится.

Ли Муцзэ в отчаянии хлопнул себя по лбу. Тут грянули новые перемены: к своему удивлению, он заметил, что слева от Шэнь Тинмяня появилось еще одно свободное место, и там уже стоял Сунь Синпэн.

— Староста, — ошеломленно произнес Ли Муцзэ, — ты что, здесь сидишь? Отсюда же доску почти не видно.

Сунь Синпэн бросил на него взгляд и приподнял палец, указывая в сторону: — Я оттуда пересел.

Вид у него был такой, будто словами всего не передать, и он даже немного сердился: — Здесь намного лучше!

А-си...

Ли Муцзэ сел на место, сам толком не понимая, на что именно злится.

Шэнь Тинмянь подошел с бутылкой воды, окинул взглядом окружающих и слегка удивился присутствию Сунь Синпэня: — Ты здесь сидишь?

Сунь Синпэн уже не хотел ничего объяснять, кивнул и опустился на стул.

Ли Муцзэ наблюдал за выражением лица Шэнь Тинмяня. Раздражение нарастало: Сунь Синпэн учился слишком хорошо, и Ли Муцзэ не хотел, чтобы Шэнь Тинмянь постоянно задавал ему вопросы, как не хотел и того, чтобы кто-то еще отнимал у него внимание Шэнь Тинмяня.

Шэнь Тинмянь взглянул на него и вдруг легко улыбнулся.

Улыбка была мимолетной, немного вороватой. Быстро опустив голову, он поднял ее снова, но на лице уже не осталось и следа веселья.

Ли Муцзэ вытаращил глаза и глуповато спросил: — Чего ты улыбаешься?

Шэнь Тинмянь ответил: — Почему ты недоволен?

Ли Муцзэ выпятил губу: — Я не недоволен.

Шэнь Тинмянь: — Оу.

Ли Муцзэ: — Оу?!

Подумав немного, Шэнь Тинмянь произнес: — Хватит дуться, сосед по парте. Вечером угощу тебя жареной сосиской.

Сосед по парте!

В груди Ли Муцзэ фейерверком взметнулась радость, хотя внешне он изобразил крайнее презрение: — Тц.

Мимо проходил Чжао Чэнь и бросил взгляд на оживленный первый ряд.

Вчера по дороге домой из школы он разговорился с Кайцзы, и тот спросил: — Чего это ты в последнее время перестал ходить домой вместе с Шэнь Тинмянем?

— Я-то думал, ты не любишь о нем вспоминать, — ответил он. — Мы и раньше не каждый день вместе ходили, так, изредка.

Тот снова спросил: — Вы что, поругались с ним?

— Не то чтобы совсем поругались, просто он слегка того, с прибабахом, — подбирая слова, сказал Кайцзы и нахмурился. — Ну знаешь, все ведь в курсе, какая у него дома ситуация, да? Но нельзя же вечно тыкать этим всем в лицо.

— И что он такого сказал? — с некоторым недовольством спросил Чжао Чэнь. — Вроде бы он не особо распространяется о своей семье?

— Да ничего особенного. Сам знаешь, мы с ним раньше были водой не разлить, — с досадой протянул Кайцзы. — Просто в какой-то момент он выдал такое... Короче, как-то раз я обмолвился, что курнул кое-чего — только никому ни слова! Ну, в общем, просто упомянул к слову, а он вдруг заявляет мне, что у него депрессия.

— Депрессия?

— Ага, — хохотнул Кайцзы. — Мне показалось это жуть как странно. Сейчас все поголовно в депрессии, без депрессии нос из дому не кажут. Но мы же кореша, я думал, он хочет, чтобы я его поддержал, ну и утешил немного. А потом он стал постоянно заводить об этом пластинку: то ему хреново, то не по себе. По правде говоря, задолбало. Я со своими девчонками так не нянчился, с какого перепугу я должен утешать его каждый день?

— ...Слушай, а что это вообще за болезнь такая?

— Да хрен ее знает. Вроде как просто хандра, требует, чтобы вокруг него плясали, нянчились, терпели его капризы. А сам при этом иной раз лыбится во всю ивановскую — думал, я не замечу? Разве человек в депрессии способен так улыбаться? Настоящая депрессия — это когда ревешь целыми днями и умереть хочешь, а он мозги всем пудрит, мать его!

Чжао Чэнь слегка опешил: — И ты перестал с ним общаться?

— Перестал. Да и терпеть больше не было сил. Позже я высказал ему всё прямо: мол, твои заскоки уже конкретно бесят и вызывают тошноту. Он признал вину, извинился. Но меня сейчас... Короче, видеть его не хочу, ведет себя как баба бабой.

—...

В этот момент Чжао Чэнь пристально, во все глаза уставился на Шэнь Тинмяня.

Он не замечал за Шэнь Тинмянем ничего странного. Вчера он поискал в интернете информацию об этой болезни — похоже, всё очень серьезно. Судя по всему, Шэнь Тинмянь, возможно, и не страдал этим недугом, но настроение у него определенно могло быть паршивым. Чжао Чэнь знал, что тот умеет держать всё в себе.

Он решил при удобном случае как следует поговорить с Шэнь Тинмянем.

Закончив с расстановкой парт, Шэнь Тинмянь и Ли Муцзэ вместе отправились ужинать.

Они ели порционный рис в школьной столовой. Вокруг толпился народ. Ли Муцзэ заметил, что щеки Шэнь Тинмяня покраснели и на лице выступило много пота, и сказал ему: — Расстегни молнию хоть немного.

— Всё в порядке, — Шэнь Тинмянь отказался и принялся мелко пережевывать рис.

Ли Муцзэ обнаружил, что тот ужасно боится жары, но при этом по-прежнему кутался в одежду с ног до головы, словно какая-нибудь целомудренная девица.

Мысленно он отметил про себя: вслух этого произносить нельзя, а то ведь схлопочешь.

Шэнь Тинмянь сделал еще пару ложек, отложил ложку и тихонько замурлыкал под нос какую-то мелодию.

Ли Муцзэ удивленно спросил: — Уже всё?

— Ты поел так, будто и не ел вовсе, — изумленно протянул он. — С таким крошечным аппетитом как ты вообще собираешься поправляться?

Шэнь Тинмянь не ответил на это, а спросил в ответ: — Узнаешь, что за песня?

— Чего? — Ли Муцзэ нахмурился и тоже отложил ложку. — Из мультика?

— Песня из «Crayon Shin-chan».

Ли Муцзэ с любопытством спросил: — Тебе нравится «Crayon Shin-chan»?

— Угу, — Шэнь Тинмянь сегодня был в неплохом настроении и слабо улыбнулся. — Очень нравится.

— Ладно, — запомнил, подумал про себя Ли Муцзэ. Его вновь укололо ревнивое чувство, и он задел ногу Шэнь Тинмяня своей под столом, с недовольным видом буркнув: — А я?

Шэнь Тинмянь услышал, но всё равно переспросил: — М?

— Не прикидывайся дурачком, — быть может, прежняя близость придала ему смелости, и Ли Муцзэ немного воспрянул духом, бросив с напускной злостью: — Я спрашиваю: а я?

Стоило ему задать этот вопрос, как выражение лица Шэнь Тинмяня резко изменилось. Улыбка исчезла, зрачки задвигались, и в конце концов взгляд застыл в пустой точке.

Когда-то Ли Муцзэ казался семечмянем, неспособным дать всходы в сердце Шэнь Тинмяня — ему было не пробиться сквозь мерзлую почву, и по мере роста Шэнь Тинмянь постепенно утрачивал чувствительность к боли, но теперь этот росток зудел и царапал самые стенки его сердца.

Шэнь Тинмяня вновь охватило легкое головокружение: ему показалось, что баланс в левом и правом ушах нарушился, после чего в левом ухе раздался знакомый резкий звон.

Он знал, что поступал с Ли Муцзэ не лучшим образом, а дальше могло стать только хуже.

Отказ от смерти означал, что ему придется снова встретиться лицом к лицу с тем, от чего он бежал. Он прекрасно это понимал, но вовсе не собирался втягивать Ли Муцзэ в это поле боя.

Он не знал, как объяснить Ли Муцзэ, что они, вероятно, будут бесконечно обниматься и расставаться в этом порочном круге, любовь будет стираться, а его собственная жизнь продлится ровно столько же, сколько эта привязанность.

Ли Муцзэ не был склонен к столь глубоким терзаниям и истолковал слова Шэнь Тинмяня как отказ.

Не желая настаивать, он опустил веки, слегка нахмурился и протяжно выдохнул: — М-да.

Ему стало так горько, что он даже усмехнулся. Вскинув взгляд к потолку, он сдул прядь волос со лба и легко улыбнулся.

Шэнь Тинмянь оцепенело смотрел на него. Ли Муцзэ медленно перевел на него взгляд, и его лицо вновь приобрело мальчишеское выражение: — Ладно уж, ты...

Он сгорбился и принялся за еду, одновременно уплетая пищу со звучным чавканьем и без умолку бормоча себе под нос: — Ну надо же, и что с тобой делать? Губы целовал, а доброе слово вытянуть — такая проблема. Эх, и угораздило же меня влюбиться в тебя, тоска зеленая...

Взгляд, которым Шэнь Тинмянь смотрел на Ли Муцзэ, был полон нежности. Он закусил губу, улыбнулся и тяжело вздохнул.

— Я просто не могу в это поверить, — его глаза медленно опустились долу, словно он всматривался в проплывающих на дне глубокого океана рыб. — Мне никогда не казалось, что в этом мире хоть что-то может принадлежать мне.

— Я принадлежу тебе.

В тот год семнадцатилетний Ли Муцзэ ответил ему без малейших колебаний.

http://bllate.org/book/33190/4074313