Готовый перевод The Vicious Beauty's Temptation / Соблазн для тирана: Пленник порочного правителя: Глава 15

Не успел он закончить мысль, как стоявший неподалёку мужчина внезапно взмахнул рукой, и его крупная ладонь с отчётливо выступающими суставами точно перехватила конец хлыста. Инструмент для дрессировки собак мгновенно натянулся в воздухе прямой струной. Такая мощная сила заставила Нянь Хуэя мгновенно ощутить сильное давление.

Сяо Ханьшэнь видел, что у того уже почти не осталось сил: по второму рывку было заметно, что этот человек дрожит всем телом. И хотя он не знал, что это за лекарство, эффект явно был очень близок к предыдущему.

Казалось, Нянь Хуэю доставляло извращённое удовольствие злить мужчину.

— Отпусти… — пригрозил ему взглядом Нянь Хуэнь.

— Ваше Высочество, — Сяо Ханьшэнь крепче сжал хлыст левой рукой и шагнул ближе, но тот, отпрянув, попытался оттолкнуться назад, из-за чего стражу пришлось остановиться. Хриплым голосом он напомнил: — Если не отпустите, придётся лечь на стол.

— Твоя собачья лаять не смеет… — взгляд Нянь Хуэя был полон злобы, однако прекрасные, с влажным блеском персиковые глаза из-за действия снадобья источали мягкость и растерянность, а жар тем временем начал распространяться по всему телу.

— Убирайся… Если не уйдёшь, я убью тебя…

Кувшин с водой, опрокинутый ранее, уже намочил воротник, прижав ткань к груди. Мало того, что уголки его глаз покраснели от влаги, в этом затуманенном страстью облике было столько соблазна, что, даже не предпринимай он ничего, вряд ли кто-то смог бы просто так взять и выйти.

Спустя несколько секунд противостояния действие лекарства достигло пика.

Силы окончательно покинули человека на столе. Разжав пальцы, он осел на столешницу, но позвоночник оставался натянутым, как струна, а конечности сделались мягкими и бессильными. Всё его тело пылало жаром, похожим на болезненную лихорадку истощённого тяжёлым недугом человека, а щеки покрылись румянцем.

Нянь Хуэй никогда прежде не сближался с мужчинами. Столько лет он работал с утра до ночи, и его собственные желания притупились настолько, что в нём не возникало и искры интереса к подобному.

Его вообще ничто не интересовало, не говоря уже о таких вещах.

Но теперь сознание было затоплено волной жара, его жгло так, будто тело объято пламенем. Первой мыслью в голове стало заставить кого-нибудь приготовить воду, чтобы искупаться, а затем уже как-нибудь облегчить своё состояние.

Нянь Хуэй перевернулся и теперь лежал навзничь на прохладной крышке стола. Его иссиня-чёрные волосы, выбившись из-под нефритовой шпильки, растрепались и рассыпались по столу наподобие туши, растекающейся по бумаге. Несколько влажных прядей прилипли ко лбу и щекам, скрывая полуприкрытые ресницы.

— Пойди… Позови Чжан Ци…

— Пусть он придёт… — Нянь Хуэй повернул голову к Сяо Ханьшэню, чувствуя себя настолько обессиленным, что его слова едва различались: — Пусть… Чжан Ци… подойдёт…

Сяо Ханьшэнь стоял на месте, не двигаясь, лишь крепко сжав кулаки.

В поместье он слышал о некоем Чжан Ци. Той ночью у входа одним из дежуривших стражников как раз был Чжан Ци. Говорили, что поначалу он был личным слугой Нянь Хуэя: одевать, купать, растирать тушь — всем этим ведал именно Чжан Ци.

Правда, позже он стал слишком небрежен и то и дело совершал ошибки, а с появлением Сяо Цуй и Шаояо его перевели на должность охранника у ворот.

Сам Чжан Ци был даже рад этому, ведь прислуживать Второму господину вечно означало трепетать от страха перед оплошностью, тогда как стоять на страже у входа было куда проще.

Сяо Ханьшэнь вовсе не собирался никого искать.

Он в упор смотрел на те самые глаза, что обычно глядели с насмешливой злобой, а теперь были подёрнуты влажной пеленой. В туманной дымке проступало неосознанное помутнение рассудка, а щёки расцвели ярким румянцем, придавая его облику ещё больше манящей, одурманивающей и порочной привлекательности.

Голову Нянь Хуэя нещадно палило, однако лекарство всё же позволяло сохранять зачатки рассудка — вот только тело наотрез отказывалось подчиняться хоть какому-то усилию.

Сейчас у него не было сил даже приподняться. Тяжело дыша, он увидел сквозь пелену в глазах, как высокая фигура приблизилась к нему. Затем чья-то большая ладонь протянулась, чтобы убрать пряди, норовившие залезть в рот, и подушечки пальцев прижались прямо к его губам, пока тот произносил:

— То, что могут другие, этот раб тоже способен сделать.

— Пёс паршивый… — прищурился Нянь Хуэй. Алые губы скривились в усмешке, обнажив белые зубы и нежно-розовый кончик языка. — Разве ты не говорил раньше, что лишён склонности к мужчинам…

— И теперь… согласишься сделать это для меня… Разве ты не готов?..

— Низкая собака…

Глава 19. Преступление против высших

— Смеешь… ли?

Нянь Хуэй лежал на круглой сандаловой столешнице, его причёска полностью растрепалась, а шёлковые одежды соскользнули с плеч. Воротник распахнулся, обнажая изящные ключицы, которые вздымались в такт неглубокому дыханию. Длинные ресницы дрожали, словно крылья бабочки, а уголки глаз покрылись румянцем.

Действие зелья превратило этого злобного, привыкшего смотреть на всех свысока человека в столь соблазнительное создание. Черты его лица источали небывалую истому, напоминая окроплённую росой ветку персикового дерева — ослепительно прекрасную до боли в сердце, но столь беспомощную, что к ней боялись даже прикоснуться.

— Смеешь ли ты, ничтожная собака?..

Как мужчина мог добровольно прислуживать другому мужчине, особенно учитывая, что эта собака ранее утверждала, будто вовсе не интересуется связями между мужчинами?

В прошлый раз он думал, что Сяо Ханьшэнь потерял рассудок из-за снадобья, но сейчас тот был в трезвом уме, и вряд ли это походило на ту выходку в переулке, когда стражник просто прижал его к стене и поцеловал.

Нянь Хуэй и сам был мужчиной, к тому же прожившим в этом мире больше полугода.

Личные слуги здесь были способны удовлетворять плотские желания своих хозяев, более того, еще в период обучения в качестве рабов их учили особым правилам о том, как доставлять господам телесное наслаждение и избавлять от напряжения.

Было слишком жарко, а снадобье к тому же пробудило всю ту скрытую страсть, что он подавлял столько лет.

Нянь Хуэй изнывал от духоты, чувствуя, что одежда на нём слишком тяжела. Слегка нахмурив изящные брови, он бессознательно потёрся о деревянный стол, на котором лежал. Подол его одежд раскинулся в стороны, и он отрывисто отдал приказ:

— Так жарко… Одежду… Сними одежду…

Сяо Ханьшэнь уже смотрел на него налитыми кровью глазами, на висках у него вздулись вены. Таким Нянь Хуэя он видел впервые.

Пара прекрасных персиковых глаз с волнующимся влажным блеском, губы и щеки, тронутые багрянцем, делали его похожим на спелый фрукт, так и манящий сорвать его.

В горле у Сяо Ханьшэня пересохло, а охвативший изнутри пожар грозил сжечь его дотла. Не сводя глаз с лежащего перед ним человека, он подушечками пальцев легко очертил его губы, сам того не заметив, приложив чуть больше силы. В его взгляде бушевало тяжелое вожделение.

Мужчина протянул руку и послушно потянул за тонкие завязки на талии. Чуть изогнув палец, он дернул за шнурок — одежды тут же распахнулись и соскользнули с тела. Схватив юношу за голени, стражник лично избавил его от мешавшего нижнего белья.

Под слоями одежд открылись белые, стройные ноги, пышущие юной плотью. В свете ламп они отливали белизной теплого нефрита, а косточки запястий и колени были тронуты едва заметным розовым оттенком.

Действие отравы лишало тело сил, а палящий жар пробуждал самые первобытные, сокровенные человеческие желания.

Впрочем, это снадобье уступало тому зелью, что дал господин Чжан в прошлый раз — оно не лишало человека рассудка полностью.

Нянь Хуэй никогда прежде не обнажал своё тело перед мужчинами, а сейчас, терзаемый дурманом и затуманенным взором, он перевёл взгляд на крепкий, мускулистый торс Сяо Ханьшэня, затаив на дне глаз насмешливую и обжигающую искру.

— Не смеешь? — Нянь Хуэй горько усмехнулся. — Если так противно сближаться с мужчинами, убирайся вон…

У него уже не оставалось и сотой доли прежней силы; умей он двигаться сам, ни за что не позволил бы этому мужчине прикоснуться к себе.

Раз уж тот так брезговал мужчинами, разве нельзя было заставить Сяо Ханьшэня послужить ему, чтобы тем самым вызвать у него тошноту?

Сяо Ханьшэнь не произнес ни слова, его глаза налились кровью.

Он терпел. Не будь приказа, он бы наверняка сорвался гораздо раньше, и речи не шло о том, смеет он или нет.

Наклонившись, Сяо Ханьшэнь крепко обхватил его и усадил…

Он подчинится словам Нянь Хуэя.

Разумеется, до тех пор, пока тот сохраняет рассудок.

Но если нити его собственного самообладания порвутся…

Тогда он уже не сможет сдержаться и совершит преступление против высших.

…

……

— Низкая собака…!

Ты… посмел…

…действительно сделать это…

Ночь выдалась темной и туманной. Из проема ярко освещенного бумажного окна доносились тяжелые вздохи, переходящие порой в едва слышные стоны, изредка перемежаемые скупыми упрёками, которые, впрочем, тут же затихали.

Спустя совсем немного времени… Глаза Нянь Хуэя затуманились влажным блеском, и в мыслях промелькнуло: какой же слуга смеет проявлять столько непослушания?

Еще тогда, в темном переулке во время праздника фонарей, он понял, что тело Сяо Ханьшэня само по себе излучает жар, но он никак не ожидал, что этот огонь окажется настолько обжигающим.

Поясной кушак Нянь Хуэя распустился, воротник раздвинулся, обнажая ключицы и изгиб шеи. На белоснежной, нежной коже проступили капельки пота, а в свете ламп кожа от ключиц до самого живота и бёдер казалась белой с розоватым отливом.

Сяо Ханьшэнь смиренно признал свою вину перед Нянь Хуэем.

Стоя лицом к стене, он отбывал наказание.

Стена, казалось, впитала жар стоявшего неподалёку светильника: её поверхность была невероятно горячей, доходя до того, что жар пламени словно размягчал камень.

Нянь Хуэй, не в силах собрать мысли воедино, вцепился в волосы Сяо Ханьшэня, пытаясь оттолкнуть его прочь — он больше не желал, чтобы эта непослушная собака замаливала грехи, он хотел, чтобы тот просто ушел.

Еще недавно он сам говорил, что из-за многолетней тяжелой работы ладони этого парня покрыты толстыми мозолями и испещрены мелкими шрамами.

Свечное пламя мерцало, отражаясь в зрачках, и в растерянных глазах красавца вспыхивали яркие искры, словно в глубине его взгляда рвались фейерверки, заставляя его вздрагивать от неожиданных вспышек.

Действие зелья постепенно шло на убыль вместе с тем, как утихало напряжение, и к нему возвращались силы.

Обретя способность двигаться, Нянь Хуэй сбросил его ударом ноги. Усевшись прямо, он уперся стопой в плечо опустившегося на колени и погруженного в безумие мужчины, свысока бросив на него брезгливый взгляд:

— Оглох?

— Довольно… Убирайся!

Разве этого было мало?

Сяо Ханьшэнь поднял глаза, тяжело дыша. С его ракурса был виден лишь Нянь Хуэй, который с покрасневшими уголками глаз сурово смотрел на него сверху вниз. На переносице у него остался след от мягкого прикосновения, а воздух вокруг был пропитан ароматом персиков вперемешку с опьяняющим запахом.

Нянь Хуэй уже восстановил большую часть сил и, приложив усилие, наконец оттолкнул мужчину, получая возможность перевести дыхание. Долгое время он не мог прийти в себя после этого безумного наслаждения, и в голове оставалось лишь одно — жгучее, неизгладимое ощущение, прожигающее изнутри.

Подобное дерзкое поведение заставляло Нянь Хуэя чувствовать себя отвратительно. Придя в себя и окинув его мрачным, холодным взглядом из-под опущенных ресниц, он вдруг заметил, что Сяо Ханьшэнь уже…

И с каких это пор эта собака мало того что…

Так ещё и имела наглость бесстыдно выставлять это напоказ перед ним.

Бесстыдство!

Сяо Ханьшэнь прекрасно понимал, что сейчас его ждет наказание. Стоя на коленях, он запрокинул голову; его темные, как бездна, глаза излучали звериный, первобытный огонь. Он лениво облизнул губы и, заметив, что одежда юноши раскинулась на талии, а ноги свесились с края стола, при встрече взглядами ощутил, как гнев в его глазах вспыхнул с новой силой.

Разумеется, в следующую секунду он услышал с трудом сдерживаемый гнев Нянь Хуэя:

— Как ты смеешь являть столь пошлый вид! Ничтожная тварь!!

……

В эту минуту Сяо Ханьшэнь горел изнутри повсюду. Его тонкие губы покраснели, а на тыльной стороне сжатых в кулаки рук выступили вздувшиеся от сдерживаемого напряжения вены. Сейчас он уже не заботился ни о каких правилах приличия и субординации, а его голос был густо пропитан хрипотой:

— Ваше Высочество и так получили удовольствие, но этот раб не может терпеть вечно.

Нянь Хуэй сузил глаза.

http://bllate.org/book/33090/4060290