Готовый перевод After Transmigrating To The Villain’s Lowest Point / Попал в книгу, когда злодей был на самом дне: Глава 29. Знак «Цай» на корне языка

Лянь Сюэхэ с сомнением подумал: «Разве я не вернулся давным-давно?»

Пьянчуга, у него мозги окончательно размякли от вина.

Ли Гуйчжоу был в стельку пьян и бормотал какую-то бессвязную хмельную чушь.

Лянь Сюэхэ склонил голову в приветствии:

— Наставник.

Глаза Ли Гуйчжоу сощурились в улыбке, он спустил ноги с перил и попытался подняться:

— Да, хороший ученик, наставник думал…

Пьяницу качнуло, и он прямиком завалился на Лянь Сюэхэ.

Ложная душа инстинктивно дернулась перехватить его, но едва подняла руку, как замерла.

Ли Гуйчжоу рухнул прямо на Лянь Сюэхэ. От тяжести чужого тела тот глухо крякнул, едва не сорвав поясницу, однако гендиректор Лянь дорожил лицом и ни за что бы не признал, что не способен выдержать такой вес.

С трудом удержав равновесие, он поддержал Ли Гуйчжоу и нахмурился:

— Сколько ты вообще выпил?

Ли Гуйчжоу кое-как встал на ноги и задумался:

— Ну… половину.

— Половину тыквы? — Кого ты обмануть пытаешься?

— Половину винного погреба.

Лянь Сюэхэ: «…………»

Пропойца.

Лянь Сюэхэ не имел ничего против выпивки: в прошлой жизни ему довелось побывать на множестве деловых банкетов. Однако пить так, словно тебя искупали в винной бочке, было выше его сил, и от густого перегара он невольно отшатнулся назад.

Ли Гуйчжоу заметил его отвращение, вернулся на перила и, потирая переносицу, махнул рукой:

— Не обращай внимания, занимайся своими делами.

Хотя Юй Сяньчжи готовил отменно и на вид, и на вкус, травяной привкус оставался слишком сильным. Обычно Лянь Сюэхэ едва прикасался к еде и бросал палочки, насытившись наполовину, но сегодня ел не торопясь.

Ли Гуйчжоу отставил нефритовую тыкву, подпёр щёку ладонью и уставился на далёкий лотосовый пруд. Поразмыслив, он наконец нашёл тему для разговора:

— Стража Весеннего Ветра прислала весть, что на Тайфу может обрушиться небесная кара. Что ты об этом думаешь?

Лянь Сюэхэ положил себе ещё пару кусочков рыбы, а ложная душа принялась выбирать для него кости.

Со вчерашнего дня Ли Гуйчжоу держался с ним без особого тепла, но стоило выпить — и язык развязался. Лянь Сюэхэ неспешно жевал рыбу и, не поднимая головы, бросил:

— Убейте Пинъя, и небесная кара рассеется сама собой.

Ли Гуйчжоу запнулся и с удивлением посмотрел на него:

— Почему ты так говоришь?

— Небесную кару невозможно призвать теми ничтожными силами и заклинаниями, которыми владеют смертные, — Лянь Сюэхэ указал палочками в небо и сухо продолжил: — Стража Весеннего Ветра не смогла предсказать точный час бедствия, а значит, эта кара в девяти случаях из десяти — лишь отвод глаз.

От этих слов хмель у Ли Гуйчжоу изрядно выветрился: в конце концов, его старший брат столько времени совещался со Стражей Весеннего Ветра, но к подобному выводу они так и не пришли.

— А если небесная кара действительно грянет?

Лянь Сюэхэ хотел было насмешливо фыркнуть, но вовремя вспомнил, что перед ним старший, и сдержался:

— Мощь небесной кары способна стирать с лица земли целые миры, и тот, кто её призывает, неизбежно платит соразмерную цену. Пинъя совершенствовался сотни лет, да ещё в таком гиблом месте, как Девять диких земель. Неужели вы думаете, что он настолько благороден, чтобы пожертвовать собой ради возвращения Инь Цая?

Ли Гуйчжоу осенило, и он спросил:

— Тогда почему бы просто не отдать ему Инь Цая?

Лянь Сюэхэ хотел было отмахнуться первой попавшейся отговоркой, но тут ему в голову пришла мысль. Уголки его губ изогнулись в усмешке, и он, склонив голову, посмотрел на собеседника:

— Потому что мне так не хочется.

Ли Гуйчжоу: «…»

— Инь Цай в башне Чжицзи, — сказал Лянь Сюэхэ. — Наставник хочет ворваться туда, забрать его и вернуть в Дикие земли?

Ли Гуйчжоу крутил в руках нефритовую тыкву. Услышав столь дерзкие речи, он почему-то ничуть не рассердился и даже рассмеялся.

Этот вид напомнил Лянь Сюэхэ сцену из сна.

Тогда Ли Гуйчжоу был ещё молод, открыт и безудержен духом — признанный баловень судьбы, которому все завидовали; сокращая земные версты, он одним шагом преодолевал тысячи ли.

Минули десятилетия, для совершенствующихся время не имеет значения, однако в его волосах на висках уже пробилась седина, и былого юношеского задора не осталось.

— Хорошо, — с улыбкой отозвался Ли Гуйчжоу. — Чего бы ни пожелал мой ученик, наставник достанет для тебя всё. Подумаешь, какой-то Инь Цай! Нравится — оставь себе для забавы. Если эти ублюдки из Девяти диких земель посмеют явиться, мы просто начнём войну. Даже если падёт десять тысяч небесных кар, наставник прикроет тебя собой.

Слова эти были настолько дерзкими и вызывающими, что по небесному своду вновь с грохотом ударил сухой гром.

На этот раз разряд метил прямо в макушку Ли Гуйчжоу, но его едва успел перехватить защитный барьер даосской секты Тайфу.

Ли Гуйчжоу лихо приложился к тыкве, сделав несколько глотков, и расхохотался среди грома и молний.

Лянь Сюэхэ поначалу забеспокоился, как бы Ли Гуйчжоу не убило молнией, но, видя, что тот давно привык к подобному, успокоился и отхлебнул рыбного бульона.

Поразмыслив, он вдруг произнёс:

— Вообще-то, открытое столкновение с Девятью дикими землями — не единственный выход.

Ли Гуйчжоу не сводил взгляда с лица младшего ученика, и в его глазах светилась неприкрытая радость:

— Что ты предлагаешь?

— Если Пинъя погибнет в даосской секте Тайфу, у Девяти диких земель появится повод для войны. Но если он падёт от руки своего же, всё будет иначе, — Лянь Сюэхэ подул на пар, говоря самым небрежным тоном: — Пусть Инь Цай сцепится с ним, как собака с собакой.

— Разве божественная душа Инь Цая сейчас не отсутствует?

— Тело-то на месте, — бросил Лянь Сюэхэ, сражая наповал. — Его имя у меня. Души нет, так что управлять им будет даже проще.

Ли Гуйчжоу: «…»

Отнять чужое имя, чтобы подчинить духовное тело, — разве это не гнусный приём темных заклинателей?

Должно быть, отобрать имя Инь Цая и взять его под контроль Лянь Синсуна подбили братья из поместья Шуньчэн.

Лянь Сюэхэ вовсе не желал враждовать с главным злодеем и собирался вернуть ему имя, как только тот очнётся, чтобы разойтись краями. Однако появление Пинъя вынуждало «побеспокоить» оболочку Инь Цая.

Всё равно души внутри нет, так что Инь Цай ничего не вспомнит.

Лянь Сюэхэ спросил:

— Тяо-эр, куда спрятано имя Инь Цая?

Эрцяо:

[Прежний владелец тела забрал только иероглиф «Цай». Кажется, он спрятал его прямо на себе. Поищи, когда пойдёшь мыться.]

Лянь Сюэхэ: «?»

Это… вообще нормально?

Лянь Синсун не мог, подобно Гэ Юю, просто запечатать имя в обычную нефритовую подвеску?

Чересчур осторожный тип.

Ли Гуйчжоу ненадолго задумался и наконец поднялся:

— Стоит рискнуть. Я сейчас же пойду к главе секты…

Лянь Сюэхэ посмотрел на его шатающуюся походку и не удержался от колкости:

— Ты так набрался, смотри не свалился по дороге в лотосовый пруд кормить рыб, если пить захочется.

Ли Гуйчжоу: «…»

Лянь Сюэхэ прикусил язык.

Плохо дело, сорвалось по привычке.

Однако Ли Гуйчжоу лишь вздохнул:

— Всё-таки ученик у меня золотой, заботится о наставнике.

Лянь Сюэхэ: «?»

Получив порцию язвительности, Ли Гуйчжоу в прекрасном расположении духа плюхнулся обратно и достал передатчик секты, чтобы связаться с главой секты Вэнем:

— Старший брат, до чего вы там договорились? Мой ученик придумал способ прикончить Пинъя и не навлечь гнев Девяти диких земель… Хм, я бы пришёл и всё рассказал лично, да ученик за меня переживает. Боится, что я споткнусь или ушибусь, он же места себе не найдёт от жалости, вот и велел мне здесь протрезветь. Ха-ха-ха, Лому-то не столь почтителен, а?

Глава секты Вэнь: «…»

Лянь Сюэхэ: «…»

Лянь Сюэхэ закатил глаза и сердито буркнул:

— Кто это за него переживает?

Не успели затихнуть его слова, как ложная душа неизвестно откуда принесла чашку крепкого чая и с ласковой улыбкой подала её Ли Гуйчжоу:

— Наставник, выпейте чаю, протрезвейте, чтобы голова не болела.

Ли Гуйчжоу принял чашку трясущимися, точно при болезни Паркинсона, руками и снова принялся изводить главу секты Вэня:

— Слышал? А, не слышал? Я велю ему повторить. Лому-то небось чаю тебе не подносит!

Каким бы покладистым ни был глава секты Вэнь, от выходок непутёвого младшего брата он едва не сорвался на брань.

Не успел Ли Гуйчжоу вдоволь покрасоваться, как примчался Вэнь Лому:

— Глава академии, отец велел отвести вас в главный зал Тайфу для обсуждения дел Девяти диких земель.

Ли Гуйчжоу попытался отказаться:

— А, нет, я ещё пьян…

Вэнь Лому только что без вины получил от отца нагоняй и теперь жаждал проявить себя, доказав свою полезность. Подойдя, он просто закинул Ли Гуйчжоу на плечо:

— Глава академии, не извольте беспокоиться! Я лично доставлю вас на место и прослежу, чтобы вы ни разу не споткнулись!

Ли Гуйчжоу: «…»

С этими словами Вэнь Лому подмигнул Лянь Сюэхэ левым глазом:

— Младший брат кушает? Вот и славно, кушай побольше, поправляйся. Я одолжу твоего наставника на время.

Лянь Сюэхэ промокнул губы платком и великодушно бросил:

— Дозволяю.

Вэнь Лому подобострастно отозвался:

— Слушаюсь и повинуюсь.

Ли Гуйчжоу всё ещё тянул руки к Лянь Сюэхэ:

— Ученик, как освобожусь, сразу вернусь…

Стремясь отличиться, Вэнь Лому стрелой умчался прочь, унося главу академии на плече.

Аппетит у Лянь Сюэхэ пропал, и он велел ложной душе отвести его купаться.

На заднем дворе террасы Цзиньцо был устроен горячий источник. Сбросив одежды, Лянь Сюэхэ погрузился в воду и принялся ненавязчиво ощупывать своё тело.

Эта оболочка была бледной и худой, на ней не нашлось ни единой родинки. Лянь Сюэхэ протянул мокрую руку за спину, но, помедлив, счёл это слишком сложным испытанием для гибкости и просто подозвал ложную душу.

В конце концов, смотреть на самого себя вовсе не стыдно.

\*\*\*

Инь Цай ненадолго провалился в беспамятство.

Он блуждал в полубреду, словно божественную душу силой вытолкнуло вон. Она металась по трещинам пустоты, а в ушах даже смутно чудились заупокойные рыдания из Фэнду, призывающие мертвецов.

В этот миг вспышка света разогнала тьму. Из ниоткуда возник кривой, перекошенный иероглиф, обернулся цепями, сковал его по рукам и ногам и с силой дёрнул.

Плюх!

Инь Цай оступился в пустоту и рывком пришёл в себя.

Внезапно получив возможность дышать, он тяжело и жадно хватал ртом воздух. Несколько мгновений он сидел в оцепенении, пока не ощутил в груди жгучий, яростный жар.

Инь Цай инстинктивно распахнул халат и посмотрел вниз; зрачки его слегка сузились.

В области сердца деревянной марионетки слабо мерцало алое сияние. Там проступал перекошенный иероглиф «Инь», черты которого словно разлетелись вдребезги от мощного удара.

Раньше на этом месте был лишь древесный узор: в конце концов, оболочка создана из куньлуньского дерева, так что наличие прожилок вполне естественно, и Инь Цай никогда не придавал им значения.

Однако за столько дней эти разрозненные осколки мало-помалу начали складываться в иероглиф.

…Словно шло самовосстановление.

Инь Цай внезапно осознал, почему его божественная душа оказалась заперта в этой кукле.

Оказывается, иероглиф, расколовшийся при самоподрыве, осел на марионетке.

Если иероглиф «Инь» восстановится полностью, сможет ли он освободиться от этого деревянного тела?

Сердце Инь Цая бешено заколотилось. Тёмный путь впереди наконец озарился путеводной нитью, и на губах невольно промелькнула улыбка.

Свобода была совсем близко.

Внезапно раздалось:

— Чего лыбишься, придурок?

Услышав знакомый голос, Инь Цай поначалу ощутил отторжение. Но воспоминания перед обмороком разом нахлынули на него: образ человека, который без оглядки бросился наперерез мечу, словно выжгло перед глазами, и тело мгновенно одеревенело.

Инь Цай неслышно выдохнул и, сделав вид, будто ничего не произошло, поднял голову:

— Ни…

Сорвался лишь один звук и тут же оборвался.

Сквозь клубы пара Лянь Сюэхэ сидел совершенно нагим на тёплом камне у края источника, слегка повернувшись вполоборота. Смоляные волосы водопадом рассыпались по спине, то приоткрывая, то скрывая белоснежную, подобную застывшему салу кожу.

Неизвестно, сколько он уже просидел в воде, но уголки глаз и щёки уже тронул румянец. Он нетерпеливо покосился на него:

— Подойди.

Инь Цай: «…»

Инь Цай и представить не мог, что одно лишь лицо может обладать настолько сокрушительной силой — куда более пугающей, чем ядовитый язык Лянь Сюэхэ. Он против воли замер, потеряв самообладание.

Опомнившись, Инь Цай помрачнел.

Случись это в Девяти диких землях перед лицом врага, за то краткое мгновение, пока он оцепенел, его успели бы убить трижды.

Опустив взгляд, Инь Цай постарался не смотреть на это лицо:

— Какие будут указания у хозяина?

Лянь Сюэхэ закатил глаза, отвернулся и тонкими бледными пальцами медленно провёл от левого плеча к правому, точно раздвигая занавес.

Волосы, чернеющие, как пролитая тушь, сместились на одно плечо, обнажая абсолютно голую спину.

Инь Цай: «…?»

Инь Цай на миг растерялся, не зная, куда девать глаза.

Лянь Сюэхэ спросил:

— Разглядел?

Инь Цай:

— …Да.

Лянь Сюэхэ:

— Есть что-нибудь?

Инь Цай:

— Есть… что?

Лянь Сюэхэ: «…»

Лянь Сюэхэ с мрачным видом оглянулся. Увидев, что на лице марионетки не осталось и следа заботы и снисхождения, а сквозит лишь глупость, он раздражённо бросил:

— Что тебя опять переклинило? Снова личность сменил?

Инь Цай, против обыкновения, не стал огрызаться и лишь переспросил:

— На что смотреть?

Когда ложная душа пребывала в нежном обличье, она окружала его всесторонней заботой. Лянь Сюэхэ это нравилось, но время от времени возникало неприятное чувство, будто он загрузил чужую маму в виде исходного кода в тело андроида.

Теперь же, когда наружу вылезла эта боевая личность, вечно готовая препираться, Лянь Сюэхэ отчего-то ощутил себя как дома.

Он подумал: «Неужели я и правда мазохист?»

Вслух же привычно съязвил:

— Посмотри, насколько гладкая у меня спина. Похожа ли на зеркало? Можно ли в ней разглядеть, сколько волосков на твоей тупой физиономии?

Инь Цай: «…»

Лянь Сюэхэ решил, что не стоит опускаться до споров с искусственным интеллектом, и просто повторил указание:

— Посмотри, есть ли у меня на спине родинка или ещё какая-нибудь странная метка.

Инь Цай хмыкнул и бегло мазнул взглядом по его спине, словно она была раскалена добела.

Но тут же подумал: это ведь сам Лянь Сюэхэ заставил его смотреть, он всего лишь выполняет приказ, с чего бы ему смущаться?

С этой мыслью Инь Цай перестал отводить взгляд и посмотрел прямо и открыто.

Плечи Лянь Сюэхэ не были широкими, а талия казалась поразительно тонкой. Инь Цай знал это и раньше, когда помогал ему мыться, однако без пелены пара и воды, когда тело предстало обнажённым без утайки, всё читалось куда отчетливее.

На белоснежной спине не было ни единого изъяна. Лишь несколько мокрых тёмных прядей, которые не удалось убрать в сторону, прилипли к позвоночнику, подчеркивая контраст чёрного и белого.

Линия талии была подтянутой, а ниже отчётливо виднелись две ямочки на пояснице.

Лянь Сюэхэ отчего-то вздрогнул.

Взгляд казался слишком осязаемым — точно невидимые руки медленно вели от затылка вниз по шее и дальше вдоль спины. Испытывая неловкость, он нахмурился и холодно бросил через плечо:

— Ты что, бык? Глазами пахать вздумал?

Инь Цай отвел взгляд:

— Ничего нет.

Лянь Сюэхэ:

— Вообще ничего?

— Да.

Лянь Сюэхэ с недоумением снова погрузился в воду:

— Странно. Ты же сказал, что знак «Цай» на теле? Я уже всё осмотрел, даже намёка на черту от него не нашел.

Эрцяо тоже озадачился:

[Но сканирование системы чётко показывает, что он на тебе.]

Лянь Сюэхэ:

— А определить конкретное место можешь?

Эрцяо:

[Не-а, в системе стоит защита приватности хоста.]

Какая забота о правах человека.

Лянь Сюэхэ проверил себя вдоль и поперёк, но так и не обнаружил злополучный знак «Цай». От горячей воды голова уже шла кругом, и ему оставалось лишь позвать ложную душу:

— Вытащи меня.

Инь Цай обхватил Лянь Сюэхэ за талию предплечьем и одной рукой без труда поднял его на бортик.

На террасе Цзиньцо любые вещи были высшего качества: драгоценный шелк небесного шелкопряда ценой в десятки тысяч золотых пустили на банные полотенца. Инь Цай взял одно из них и принялся вытирать капли с тела Лянь Сюэхэ.

Лянь Сюэхэ всё ещё ломал голову над тем, где спрятан знак «Цай», и рассеянно позволял делать с собой всё, что угодно.

Мягкая ткань скользила по рукам, надолго задержалась на шее, а затем небрежно прошлась ниже.

Инь Цай отвёл глаза: столь деликатная работа была ему не по нутру, поэтому он просто обернул сухое полотенце вокруг нагого тела Лянь Сюэхэ, ловко свернул его кукольным свертком и подхватил на руки.

Лянь Сюэхэ покосился на него, но поленился даже ударить.

Неся его к выходу, Инь Цай спросил:

— Спать?

Лянь Сюэхэ ледяным тоном отозвался:

— Я только что проснулся.

Прежде Инь Цай непременно бы съязвил, но на этот раз вид голой спины словно начисто лишил великого злодея боевого запала. Услышав ответ, он лишь буркнул: «Ясно» — и отнёс его в покои.

Всё ещё влажный Лянь Сюэхэ сидел на кушетке и мысленно переговаривался с Эрцяо, проверяя остальные части тела.

Инь Цай досуха вытер его и накинул нижнюю рубаху с лотосовым узором.

Но когда дошло до носков, он тяжело нахмурился.

Щиколотка Лянь Сюэхэ отливала синевой, от неё слабо пахло целебными травами. Он ведь никогда не ходил сам, и единственный раз встал на ноги лишь для того, чтобы заслонить его от клинка Юй Сяньчжи.

Чем дольше Инь Цай смотрел на этот синяк, тем больше он резал ему глаз. Подставив ладонь под его ступню, он спросил:

— Болит?

Лянь Сюэхэ рассеянно ответил:

— Пустяковая царапина, давно не болит.

Однако Инь Цай не поверил.

Он даже горьких пилюль боялся, а тут вся лодыжка распухла — как она могла не болеть?

Вспомнив врачебные навыки, Инь Цай взял кусок льда для компресса и нарочито равнодушным тоном поинтересовался:

— Зачем хозяин спас того фармацевта?

Лянь Сюэхэ одарил его взглядом, полным сарказма, точно говоря «ты что, сам не понимаешь?», и с издёвкой протянул:

— Да потому что я втрескался в него с первого взгляда! Люблю до смерти, и если он сдохнет, мне тоже незачем жить. Что поделать, тянет меня на круглых идиотов.

Инь Цай: «…………»

Инь Цай перевёл взгляд на ложную душу.

Белый пластиковый пакет, лежавший на плече Инь Цая, с жаром пояснил:

— Он убьёт меня, убьёт!

Инь Цай нахмурился.

Неужели Лянь Сюэхэ боялся, что тот фармацевт его убьёт?

Чушь собачья. Разве он похож на того, кто…

Едва начав отрицать, Инь Цай вдруг вспомнил, как в самом начале задействовал Цветы на Костях, намереваясь утащить Лянь Сюэхэ за собой в могилу.

А совсем недавно, буквально сегодня, они с Инь Гуем и вовсе собирались наслать небесную кару.

Опасения Лянь Сюэхэ были небеспочвенны.

Инь Цай тихо кашлянул.

Цветы на Костях можно рассеять лишь с помощью крови из его сердца.

Раз уж Лянь Сюэхэ на этот раз рисковал жизнью ради его спасения, то, вернувшись в своё истинное тело, он мимоходом снимет Цветы на Костях — вот и будут в расчёте.

Инь Цай сидел и скрупулёзно сводил счеты в уме.

Когда он уже потянулся за верхним халатом, в глазах Лянь Сюэхэ внезапно вспыхнула догадка. Он схватил Инь Цая за воротник:

— А ну подойди. Проверь ещё кое-что.

Инь Цай:

— Что проверять?

Лянь Сюэхэ приоткрыл рот и невнятно выдавил:

— Внутри.

Инь Цай: «?»

Инь Цай решительно не понимал, что Лянь Сюэхэ пытается отыскать: то спину покажи, то в рот загляни. Однако противиться не стал, приблизился и осторожно приподнял Лянь Сюэхэ за подбородок.

Тот запрокинул голову, и едва подсохшие черные пряди рассыпались по белоснежному белью.

Инь Цай глянул мельком:

— Ничего нет.

Лянь Сюэхэ невнятно пробормотал:

— Ищи лучше.

На теле знака не было, единственным потайным местом оставалась полость рта.

Видя, что тот не отвяжется, Инь Цай медленно скользнул большим пальцем вверх, протиснул подушечку между губ Лянь Сюэхэ, упёрся в острые зубы и силой развёл челюсти шире.

Лянь Сюэхэ:

— М-м-м…

Заметив, что тот уже готов залепить ему пощёчину, Инь Цай опередил удар, сухо проговорив:

— М? Кажется, там действительно что-то есть, плохо видно…

Лянь Сюэхэ тут же опустил руку и перестал сопротивляться.

Взгляд Инь Цая потемнел. Он протолкнул палец глубже. Лянь Сюэхэ мучительно нахмурился, с трудом сдерживая рвотный позыв и позволяя осматривать себя, а сам в душе уже пожалел о затее.

Знал бы — просто в зеркало посмотрелся.

Инь Цай поначалу лишь нарочно дразнил его, однако, скользнув взглядом глубже, действительно заметил у самого корня языка темную тень, напоминающую иероглиф.

Инь Цай:

— Открой пошире.

Лянь Сюэхэ закатил глаза, со всей силы прикусил его палец клыком и лишь затем нехотя разжал зубы чуть шире.

Инь Цай вгляделся в его лицо.

Краснота в уголках глаз ещё не сошла. Челюсть зафиксирована чужими пальцами, рот раскрыт, слюна едва не стекала по уголку губ. Должно быть, боясь показаться жалким, он держал голову чуть приподнятой, пытаясь сохранить достоинство.

Почувствовав на себе взгляд Инь Цая, Лянь Сюэхэ гневно сверкнул глазами.

Инь Цай наконец снова перевёл взор вглубь рта, а когда разглядел метку на корне языка, зрачки его резко сузились.

У самого корня языка Лянь Сюэхэ отчетливо чернел знак «Цай».

#

http://bllate.org/book/32640/4035751