Готовый перевод The Scum Top Stops Chasing His Wife in the Rain / Хватит бегать за ним под дождем, мерзавец: Глава 4

Волна этого гнева стремительно захлестнула всех, жизнь и поездки Мо Тиюй оказались полностью парализованы, а военное ведомство даже потребовало, чтобы он подумал о «временном отдыхе для улаживания личных дел».

Люди желали Мо Тиюй смерти, и это было едва ли не самым мягким благословением.

Мо Тиюй поудобнее устроился на диване, и в его светлых глазах словно проступили воспоминания.

— Прошлое.

— Куда ты уходил? — мягко спросил Бай Муюй.

— Срочное задание, — ответил Мо Тиюй. В его голосе звучала едва заметная усталость. — Мой анализатор, это ты взял?

Заметив его выражение лица, Бай Муюй проявил в мягком взгляде капельку беспомощной хрупкости:

— Я думал, ты отдыхаешь дома… Я не хотел, чтобы ты слишком уставал. Разве врач не говорил, что слишком частый анализ информации вызывает у тебя перегрузку? Поэтому, когда ты отдыхал, я убрал его. Я не хотел, чтобы тебя отвлекали лишние дела.

Анализатор использовался для того, чтобы помогать проводнику фильтровать посторонний шум во время сложных заданий. Из-за этого поступка Мо Тиюй, отправляясь на срочное задание, был вынужден вновь задействовать эмпатию на повышенной частоте, но, к счастью, обошлось без более серьезных последствий.

Увидев его выражение лица, Бай Муюй всё понял: в его глазах появилось безграничное самоуничижение, а голос слегка задрожал:

— П… прости, я же не знал, что у тебя срочное задание, я ничего не умею делать как надо, это моя вина…

Мо Тиюй ничего не ответил, поднялся наверх, чтобы обработать рану, и запер все звуки снаружи.

Тогда уже начали появляться следы повреждения его духовной силы, и слова врача о том, что перегрузка эмпатией приводит к не поддающимся лечению, постоянно возвращающимся скрытым травмам, тоже были правдой.

Внизу прибежала Мать Мо и, увидев плачущего Бай Муюя, обнаружила, что ее глаза уже покраснели от слёз.

— Я совершил ошибку. Я хотел ему помочь, но он рассердился.

— Я уже извинился, но он… у него было такое страшное лицо. Я впервые видел, чтобы он делал такое выражение. Тетушка, что мне делать?

…

Разобравшись в первопричинах, Мать Мо тут же набросилась на Мо Тиюй с яростными упрёками:

— Да, ты у нас старший командир, полковник Мо! Разве здесь случилось что-то страшное? Муюй ведь тоже о тебе заботился, неужели обязательно было строить такую черствую физиономию? У него и так слабое здоровье, а ты еще и заставляешь его страдать, неужели ты намеренно портишь ему жизнь?

— Иди извинись, живо иди успокой его, — с суровым видом потребовала Мать Мо, считая это важнее всего на свете. — Он потерял родителей с самого детства, ему живется не так сладко, как тебе. Если ты не будешь на его стороне, на кого ему еще опираться?

Услышав об этом, Отец Мо и вовсе пришел в ярость, готовый тут же прилететь и отчитать Мо Тиюй.

…

Анализатор был сущим пустяком. Одежда, еда, жилье, передвижение — каждый дюйм жизни был пропитан нежным и скорбным взглядом Бай Муюя. Одежду следовало носить только тех цветов, которые выбрал Бай Муюй; если же попадался другой оттенок, Бай Муюй мягко спрашивал, не неприятен ли он ему, после чего еще тщательнее, изнуряя себя, принимался искать нужную вещь, летал за границу заказывать рубашки на заказ, даже если из-за долгих перелетов снова и снова сваливался с болезнью.

— У Муюя есть своя работа, но он все время отдает себя тебе, а ты даже не ценишь этого. Хорошенько подумай.

— Перестань пить кофе, я правда переживаю за твое здоровье, — появившись в дверях, с тревожным видом произнес Бай Муюй, держа в руках стакан теплой воды. — В прошлый раз твой желудок прихватило так, что мы с мамой оба перепугались.

Кофе исчез из дома, исчез даже из оперативного штаба. На следующий день Бай Муюй с подарком в руке обошел всех членов команды Мо Тиюй:

— Пожалуйста, приглядывайте за ним, сделайте так, чтобы он ни в коем случае не пил кофе и алкоголь, это очень вредно для его здоровья… Простите, что доставляю вам столько хлопот.

То, что любил Мо Тиюй: кофе, рисование, темные и мрачные тона, одиночные прогулки под звездным небом, шрамированная кошка на стене у офисного здания, рок-диски… Всё оказалось под запретом, всё могло ранить чувства, которые Бай Муюй вкладывал в заботу о нем.

Бай Муюй добровольно соглашался на роль партнера, покорного нежности Мо Тиюй, и родители Мо охотно принимали это.

В детстве, когда Бай Муюя впервые привели в дом, Мо Тиюй вечно уходил один, из-за чего тот тосковал дома в одиночестве и с каждым днем худел.

Из-за этого инцидента Мо Тиюй тогда изрядно досталось: Отец Мо строго отчитал его за то, что он не проявляет заботы о младшем брате, а Мать Мо молча лила слезы, заставляя его искренне и вежливо извиниться перед Бай Муюем.

Мо Тиюй извиняться отказался. В детстве он был упрям ​​как осел: вытаращив пару серых глаз, холодных и мертвых, он так и не раскрыл рта, за что его прямиком упрятали в карцер.

Пока Бай Муюй сам не замолвил за него словечко и не подошел первым, осторожно и робко.

— Ничего страшного, — Бай Муюй протянул ему белоснежный носовой платок, в котором пряталась сладкая конфета.

Глядя на все его ссадины и синяки, Бай Муюй удивленно и мягко улыбнулся:

— Я буду рядом. Ты… очень похож на то, каким я тебя себе представлял, точь-в-точь.

— Теперь же, когда всё кончено, реальность больше не похожа на те давние фантазии.

Мо Тиюй действительно всё сильнее отдалялся от семьи и от Бай Муюя, уделяя всё больше времени военным делам. Но, очевидно, война еще не достигла такого накала, чтобы он не мог заглянуть домой даже проездом — это лишь доказывало, что сердце Мо Тиюй переменилось окончательно и бесповоротно.

Разочарование. Разочарование родителей, разочарование общественности, и самое главное — разочарование Бай Муюя. Все иллюзии рассеялись дымом, и виновником этого без сомнения был один лишь Мо Тиюй.

— Что касается этого дела…

— Мне нечего сказать.

Глядя на адвоката, неторопливо произнес Мо Тиюй, и его светло-серые глаза оставались совершенно спокойными.

Мать Мо вскочила, ударив рукой по столу, но ее вновь удержали — время свидания подходило к концу, и ход оставшейся беседы целиком контролировал адвокат.

На лице адвоката промелькнуло мученическое выражение:

— Мы искренне хотим помочь вам и надеемся, что вы одумаетесь и вернетесь на истинный путь… но, судя по всему, вы вовсе не намерены сотрудничать.

— Если вы продолжите придерживаться такой позиции, боюсь, судебный приговор окажется не в вашу пользу. Причем исход будет крайне плачевным. Надеюсь, вы хорошо всё обдумаете.

Глава 4. Совместное фото

Время вышло, и тюремный надзиратель отворил дверь.

Лица адвоката и Матери Мо выглядели мрачными, и даже когда они отошли далеко, до ушей всё еще доносились их тяжелые вздохи.

Тюремный надзиратель перевел взгляд с Мо Тиюй на дверь и неуверенно произнес:

— Похоже, ваша беседа задалась не слишком весело.

Мо Тиюй тихо ответил:

— Ничего страшного. Как обычно.

Слова, услышанные пятилетним Мо Тиюй, пятнадцатилетним и двадцатилетним, ничем не отличались друг от друга, да и всё пережитое было лишь закономерным продолжением давно предрешенных выводов.

Молчание — вот его ответ на всё, ибо молчание оставалось единственным способом решения проблем.

Сегодняшняя газета все еще лежала снаружи в снегу, два солдата принесли ее обратно, но у Мо Тиюй, казалось, пропал всякий интерес и к снегу, и к газете — разговор с адвокатом и матерью подчистую исчерпал его запас сил.

Он прислонился к дивану, притворившись спящим, и в комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом падающего снега.

Его дыхание было ровным и тихим, все силы словно покинули тело, и иногда, глядя на него мельком, можно было подумать, что он превратился в тонкую корочку льда.

Солдаты очень боялись, что он снова провалится в забытье — оба они еще не встречали проводников с настолько тяжелыми последствиями травм духовной силы, а внезапный приступ боли, сразивший Мо Тиюй минувшей ночью, заставил их изрядно понервничать.

Подозревая, что Мо Тиюй опять заснул, солдаты переглянулись, и наконец тот, что постарше… точнее, помладше, набравшись храбрости, уже собрался сделать шаг вперед, как вдруг те самые светло-серые глаза Мо Тиюй распахнулись.

Усталость в них смешивалась с долей холодности, словно половина его существа всё еще блуждала во сне.

Но Мо Тиюй заговорил, и голос его прозвучал отчетливо:

— Не переживайте, ничего не случится.

Вслед за этими словами длинная рана вновь проступила на его бледной, исхудавшей руке, словно ползучее растение, оплетая уже имевшиеся шрумы и замирая перед самым запястьем. Алая кровь снова пропитала завязанную с утреца повязку.

Глаза Мо Тиюй снова закрылись — на сей раз не от сонливости, а от боли.

— Очередной приступ перегрузки, на этот раз в трезвом уме.

Постоянные возвращения в прошлое, возникающие у проводника после интенсивной и глубокой эмпатии, привели к перегрузке, схожей с той, что испытывают Стражи.

Но в отличие от Стражей, чью информационную перегрузку можно облегчить с помощью настройки проводника и успокоения белым шумом, перегрузка у самого проводника не имела подходящих средств лечения; даже если позвать другого проводника, это ничем не помогло бы, поскольку проводник лучше всех понимает собственное состояние.

Проявления перегрузки эмпатией у Мо Тиюй были не слишком заметны: помимо ран, являвшихся самым прямым следствием, внешне это обычно выражалось в сильнейшей дрожи, ознобе и телесном голоде — точно так же, как при травмах от кошмаров, и он справлялся с этим сам.

Бьет озноб — наденешь лишнюю куртку, одолевает телесный голод — разрежешь собственную плоть, и ощущение боли заглушит любую въевшуюся в кости зависимость; он прекрасно ладил с болью.

Спустя какое-то время Мо Тиюй снова открыл глаза; на этот раз цвет его радужки стал темнее, а взгляд — еще холоднее.

Он поднял руку и принялся старательно перематывать бинты. Хотя это давалось ему с огромным трудом, он всё же медленно завершил начатое.

Его состояние действительно стало чуть лучше, чем минуту назад, — по крайней мере, на сей раз у него наконец проснулся интерес к газете.

На первой полосе сегодняшней газеты по-прежнему красовался репортаж о его скором освобождении и интервью с причастными лицами.

— Нынешний глава департамента по ликвидации крупных кризисов Гу Лан заявил, что в военном ведомстве абсолютно не стоит проблемы того, что без Мо Тиюй многие дела не могут сдвинуться с мертвой точки, и за освобождением Мо Тиюй не стоят никакие чиновники из военных верхов.

— Мы по-прежнему стоим на том, что любой человек в рядах военных, прежде чем стать бойцом, обязан в первую очередь быть человеком с безупречной нравственностью. Мы не станем проявлять пристрастие из-за каких-либо обстоятельств, и такие люди, как Мо Тиюй, совершившие тяжкие преступления и отличающиеся жестоким нравом, должны понести заслуженное наказание.

Даже отец Мо Тиюй выступил с извинениями: этот влиятельный старейшина, занимавший столь весомый пост в кабинете министров, больше не мог хранить молчание и принялся копаться в собственных ошибках воспитания:

— Это я плохо воспитал этого ребенка; с малых лет он отличался холодным и упрямым нравом, был совершенно неисправим. Мы пытались воспитывать его, но это не принесло плодов. Для нашего рода Мо это величайший позор, и то, что его не прощают, абсолютно справедливо. Жалко лишь ребенка из семьи Бай.

— Если ему всё же будет дарован шанс искупить вину, я надеюсь, он сможет измениться до неузнаваемости и полностью прозреть.

— Неисправим.

Гулкий звон в ушах унес его обратно в то лето.

— Неисправим! Ты проводник, ты вообще не имеешь права жаловаться на усталость и боль, увеличить интенсивность тренировок!

http://bllate.org/book/32268/3936293