Готовый перевод Days of Working in Ancient Times / Дни чиновничьей службы в древности: Глава 31. Двоюродный брат Вэньдэ (2)

Ли Вэньдэ снова с улыбкой сказал:

— В те годы на горе в Шанъине я приметил, что князю Жуннань по нраву эти птицы да пернатые. Я в ту пору был мал годами, умом не дошёл, вот и пререкался с ним пару раз. Пусть теперь эти два грифа будут за извинение князю, как по-твоему, сгодится?

Е Мянь промолчал, лишь многозначительно уставился на Ли Вэньдэ.

Перед двоюродным братом Ли Вэньдэ больше не стал таиться.

На его лице проступило лёгкое смущение, и он признался начистоту:

— Тётушка позвала в столицу на службу одного меня, так дома шум поднялся — небо с овчинку показалось. Перед отъездом бабушка наказывала мне несколько раз: хочет попросить тебя замолвить словечко перед князем Жуннань, нельзя ли двух братьев из дома дядюшки пристроить в княжескую резиденцию ради будущего. Серебра семья приготовила с избытком, а коли одаривать придётся многих и денег не хватит, не беда — они ещё найдут способ собрать.

У Е Мяня разболелась голова, но наотрез отказывать он не стал.

В древних родах всё держалось на переплетении ветвей, и просьбы о продвижении родичей были делом самым обычным. Не говоря уж о такой близкой родне, даже если бы на пороге объявились дальние родичи за пределами пяти степеней траура, и то надлежало чинно выслушать до конца; откажи с порога — сам же выкажешь неучтивость.

Услышав от двоюродного брата, что тот завтра же передаст весточку в резиденцию князя Жуннань, Ли Вэньдэ очень обрадовался.

Семья бабушки извелась из-за службы для кузенов, вторая тётушка даже мать его возненавидела: и в глаза, и за глаза попрекала, что чужак с другой фамилией отнял будущее у детей рода Цю, так что его мать последние два месяца и носа не смела казать в отчий дом.

Госпожа Цю заранее прибрала для племянника чистенький, опрятный дворик. Братья проговорили до глубокой ночи и лишь тогда разошлись почивать.

Е Мяню по душе был этот кузен Вэньдэ, они сошлись нравами. Когда раньше доводилось навещать бабушку с дедушкой в Шанъине, именно он таскал его играть по горам да рекам.

Оттого-то на Новый год, стоило матери заикнуться о том, чтобы кузен Вэньдэ приехал в столицу подсобить ему, он с радостью согласился.

Тогда казалось, просто появится товарищ для забав, и лишь поступив на службу, он понял, сколь важно иметь в министерстве такого надёжного человека для подмоги.

На следующий день Е Мянь вновь провёл весь день в Министерстве ритуалов, репетируя порядок торжественной церемонии, а в сумерках после службы вернулся в поместье принцессы.

Едва ступив в покои заднего двора, он услышал из комнаты гневный голос Чжуан Сюя:

— Связать этих двух тварей! Вышвырнуть на заднюю улицу!!!

Е Мянь вздрогнул от неожиданности. Хоть в поместье старшей принцессы порядки были суровыми, Чжуан Сюй никогда не срывался на слуг до потери лица и не повышал голоса.

Недоумевая, он быстрым шагом вошёл в комнату и увидел Чжуан Сюя: тот стоял посреди комнаты с ледяным лицом, и грудь его тяжело вздымалась.

Оба собакоголовых грифа чинно жались к стене, втянув шеи и опустив крылья — разве что руками головы не закрывали.

Е Мянь не сдержал смешка:

— Что тут стряслось?

Чжуан Сюй резко повернул голову и в сердцах бросил:

— Откуда ты приволок этих двух уродцев? Глупые как пробки!

Видя, что Чжуан Сюй разгневался не на шутку, и опасаясь, как бы господа не сцепились из-за этого, евнух Ху поспешно подтолкнул Е Мяня во внутренние покои переодеться и заодно поведал всю историю от начала до конца.

Выслушав, Е Мянь хлопнул себя по лбу и запричитал:

— Моя вина, моя вина, это я людям толком не велел объяснить.

Утром он распорядился отослать двух собакоголовых грифов обратно в поместье принцессы, но не растолковал, что это за глупые птицы и как с ними быть.

Слуги в поместье принцессы по ошибке решили, будто это подарок для Чжуан Сюя, посему не посмели запереть их на птичьем дворе, а отвели прямиком пред очи Чжуан Сюя.

Птицы эти мало-мальски понимали человеческую речь: прошлой ночью Ли Вэньдэ полночи нашёптывал им наставления, веля изо всех сил угождать новому хозяину.

Евнух Ху, прислуживая Е Мяню при переодевании, причитал:

— ...Как прибыли, так только князя и признали, ни на шаг от него не отходили, по пятам бегали, прогнать не получалось. А коли не пустишь за собой, шеи вытягивают да вопят во всё горло с хрипом да клёкотом. Голосищи как у разбитого гонга! Князь решил, что это ваш подарок, из любимцев, вот и терпел через силу весь день...

Е Мянь едва сдерживал смех и шепнул:

— А с чего он сейчас взъярился?

Евнух Ху тоже давился смехом:

— Вы сегодня со службы запоздали, с кухни князю подали тарелку со сладостями заморить червячка. Кто ж знал, что едва князь рот откроет, эти грифы как захлопают на него крыльями изо всей мочи... Всего князя птичьим пухом с головы до ног обдали, и в рот, и в лицо набилось. Сами знаете, наш великий князь пуще всего чистоту блюдёт, разве ж такое стерпишь?

Е Мянь:

— ...

Вчера вечером кузен Вэньдэ, желая расхвалить птиц, нарочно велел им зайти в комнату и показать фокус: помахать крыльями, чтобы навеять прохладу. Е Мянь тогда покатывался со смеху и скормил им немало сушёного мяса; видно, эти двое решили той же уловкой снискать милость Чжуан Сюя.

Когда Е Мянь переоделся в домашнее платье, Чжуан Сюй уже успел заново умыться и теперь сидел в кресле, переводя дух и усмиряя гнев.

Е Мянь сзади обнял его за шею. Глядя на его напряжённый профиль, он не сдержал улыбки, прильнул ближе, поцеловал пару раз и принялся ластиться:

— Ну чего ты с двумя глупыми птицами вздумал тягаться?

Чжуан Сюй недовольно бросил:

— Знал, что глупые, а всё равно подарил?

— Вовсе не я их дарил.

Е Мянь пересказал ему вчерашние слова Ли Вэньдэ, а заодно выложил все чаяния семьи своей бабушки.

Чжуан Сюй замыслам родни Е Мяня ничуть не удивился и лишь слегка кивнул:

— Пусть Ли Вэньдэ напишет письмо и зовёт их в столицу, только и всего.

Однако Е Мянь терзался сомнениями и, нахмурившись, спросил:

— А подобает ли это?

Подчинённым чиновникам княжеской резиденции хоть и не требовалось сдавать государственные экзамены, как придворным сановникам, но свой порядок отбора у них имелся.

Среди них управляющий резиденцией, наставник резиденции и прочие важные сановники высоких рангов испокон веков отбирались Министерством чинов из числа действующих чиновников, куда назначали самых достойных.

Младшие же чины, помимо сыновей родичей по «тайной протекции», чаще всего набирались из числа книжников, проваливших столичные экзамены, и среди последних нередко таились скрытые таланты.

Его кузены по материнской линии столько лет сидели дома без дела, знаниями, надо полагать, не блистали, и вот так скопом устраивать их в резиденцию было право же неловко.

Подумав об этом, Е Мянь высказал всё вслух.

Чжуан Сюй даже усмехнулся и посмотрел на него с изумлением:

— Твои собственные братья по матери идут в твою собственную резиденцию, с чего бы тебе стыдиться?

Е Мянь поперхнулся от его отповеди и с зардевшимися кончиками ушей пробормотал:

— Я ведь боюсь нарушить заведённый в резиденции порядок, чтобы чужие люди не стали суслонить за твоей спиной.

За последние дни князья и знатные господа из удельных владений один за другим прибывали в столицу. На службе в Восточном дворце он то и дело перемывал им косточки вместе с другими чиновниками.

Лишь тогда он узнал, что довольствие служащих и стражи в разных княжеских резиденциях различается как небо и земля.

В резиденциях столь баснословно богатых, как их резиденция князя Жуннань, жалованье не просто выплачивалось до единой монеты каждый месяц — к праздникам полагались надбавки и подарки, по два комплекта платья на каждое время года, а зимой сверху жаловали шубу. Когда чиновник дослуживался до нужного ранга, ему бесплатно выделяли казенное жильё, а расходы на уголь, экипажи и коней целиком покрывались из казны резиденции.

А вот в резиденциях с бедными наделами или со скупыми хозяевами всё выглядело совсем иначе.

Как рассказывал Лю Цзинсюань, в доме прибывшего третьего дня в столицу цзюньгуна Хэи чиновникам выдавали лишь шесть десятых от месячного жалованья серебром, да ещё то и дело норовили заменить выплаты низкосортным зерном. Еда в доме подавалась грубая, без капли жира, так что чиновники и воины жили в долг, едва сводя концы с концами.

Резиденция великого князя Жуннань среди прочих славилась своим несметным богатством и в глазах всех была не иначе как лакомым куском, с которого капал жир.

Стоило там появиться свободной должности, как бесчисленные вельможи наперебой спешили замолвить словечко и пристроить отпрысков своего рода.

Однако мест было мало, принимали испокон веков немногих, а ожидавших в очереди числилась тьма. Е Мянь опасался, что если пристроить сразу столько отпрысков рода Цю, отвергнутой знати найдётся что сказать.

Чжуан Сюй похлопал его по руке:

— Правила заводят, чтобы держать в узде чужих. С какой стати связывать ими себя?

Договорив, он указал на двух птиц у стены и добавил с неподдельной досадой в голосе:

— Чем забивать голову этой чепухой, лучше поскорее сплавь куда-нибудь этих двух уродцев, с глаз долой, чтоб не бесили меня!

Тут Е Мянь и впрямь оказался в тупике. Он беспомощно почесал в затылке:

— Боюсь, впустить-то впустили, а выпроводить не так-то просто...

Он и сам только сегодня сообразил: никакие это не дары Чжуан Сюю от Ли Вэньдэ в знак примирения. Тот попросту сам больше не мог их содержать, вот и извернулся, подыскав двум бестолковым птицам новых хозяев.

Собакоголовые грифы питались падалью, выкармливать их было сущим наказанием: либо держи говядину да баранину в ледяных корытах, пока не появится тот самый душок тронутого тлением мяса, либо вымачивай в травяных настоях, подражая вкусу падали. Любой способ влетал в копеечку, да ещё требовался отдельный человек, чтобы день и ночь следить за приманкой.

В родном Шанъине Ли Вэньдэ из-за этих птиц не раз ходил с надранными матерью ушами. А теперь, приехав в столицу и поселившись у тётушки, разве посмел бы он так куролесить? Вот и пришлось пристраивать их в чужие руки.

Е Мянь подошёл к стене взглянуть на них.

Большие птицы оказались весьма понятливыми. Теперь они и сами уразумели, что хозяин их бросил; от былой бестолковости не осталось и следа. Сознавая, что не пришлись ко двору, они забились в тень, и две пары глаз-бусинок влажно и робко смотрели на человека.

Заметив, что Е Мянь остановился, одна из птиц не только не шарахнулась, но и осторожно вытянула голую шею и заискивающе потёрлась о полы его одеяния — видно было, что хочет подобраться ближе, да боится.

У Е Мяня голова пошла кругом. Этих грифов Ли Вэньдэ три года назад купил у проезжего иноземного купца. Когда их только принесли, они были крохотными, тощими как цыплята, и лишь после долгих лет заботливого вскармливания вымахали до нынешней грозной стати.

Сегодня поутру кузен долго говорил с птицами во дворе, под конец даже украдкой смахнул слезу и лишь тогда велел погрузить на повозку.

Обе птицы робко жались к Е Мяню, не смея сдвинуть лапы с места. Е Мянь обернулся и с укором бросил Чжуан Сюю:

— Погляди, как ты их запугал!

Чжуан Сюй метнул на них холодный взгляд:

— Знай я, что этих пернатых тварей не ты мне подарил, давно бы велел выкинуть вон.

— Каких ещё пернатых тварей? — в Е Мяне шевельнулась жалость, и он вступился за них: — Ты приглядись получше, разве не занятный у них вид?

— И что в них занятного? — с насмешкой скривился Чжуан Сюй. — Уродливы как черти!

Е Мянь:

— ...

Эти двое здоровяков разозлили Чжуан Сюя не на шутку. Делать нечего, Е Мяню пришлось сбавить спесь, подойти и наговорить с три короба сладких речей. Лишь тогда Чжуан Сюй нехотя уступил и позволил держать их в угловом дворике поместья.

Е Мянь подтолкнул птиц к Чжуан Сюю и с улыбкой сощурился:

— Княжеское слово на вес золота, пожалуй им имена?

Чжуан Сюй лишь скользнул по ним взглядом и с брезгливостью отвернулся:

— Разве у них прежде не было кличек?

— Были, звались Дамао да Эрмэн, — ответил Е Мянь. — Вот и подумал, пусть князь переменит им имена, глядишь, добавит им толику счастья и благой судьбы.

Чжуан Сюй сухо усмехнулся:

— Что ж, имена вполне под стать птицам, весьма метко.

Е Мянь тоже хохотнул:

— Мой кузен и впрямь простоват в наречении имён.

Чжуан Сюй так уморился от приставаний Е Мяня, что голова раскалывалась. Наконец, поразмыслив немного, он сказал:

— Ладно. Отныне пусть зовутся Чжоюй и Шулин. И больше ко мне с этим не приставай.

Е Мянь, выслушав, сверкнул на него глазами, ухватил обеих птиц за крылья и потянул наружу. Собакоголовые грифы послушно вытянули крылья и, переваливаясь с ноги на ногу, заковыляли следом за ним.

— Тот человек недобрый! — присев на корточки во дворе, внушал грифам Е Мянь. — Держитесь от него подальше!

Тоже мне, Чжоюй — Неуклюжее Перо, Шулин — Редкое Крыло! Звучит-то красиво, а по сути — ободранные перья да плешивость!

Прежние клички и то были простодушнее и милее, а этот лишь бы исподтишка уязвить! Несносный!

Ночью, когда пришла пора отходить ко сну, дневной кавардак утих, и за пологом осталась лишь нежная теплота.

Рука Чжуан Сюя, как и прежде, ласково блуждала по телу Е Мяня, но едва коснулась локтя, как Е Мянь болезненно зашипел.

Движение Чжуан Сюя мгновенно замерло.

Вскоре покои заднего двора княжеской резиденции озарились ярким светом светильников. В опочивальне Чжуан Сюй бушевал, один за другим отдавая приказы слугам: выгнать двух напавших на человека бестолковых грифов на улицу, на произвол судьбы.

Е Мянь одной рукой удерживал его, а сам торопливо объяснял, что птицы ранили не со зла, но Чжуан Сюй распалился пуще прежнего и ничего не желал слушать.

Один хозяин требовал связать птиц, другой не позволял, и слуги в покоях застыли на месте, не зная, куда деваться.

Видя, что слуги не шевелятся, Чжуан Сюй в ярости собрался сам слезть с постели и расправиться с негодными тварями.

Е Мянь поспешно раскинул руки, преграждая путь. Они шумно пререкались и тянули друг друга во все стороны. Вбежавший снаружи служка решил, что господа сцепились не на жизнь, а на смерть, и со всех ног бросился доносить.

Не прошло и мгновения, как оба старых евнуха примчались босиком, даже обуться не успев.

Евнух Ся был ещё на галерее, а голос его уже разнёсся по покоям:

— Бесценные мои господа, разве нельзя поговорить по-хорошему? Чего ж вы драться-то вздумали?

Влетев в комнату и увидев, как двое сплелись на постели, евнух Ся тут же кинулся к Чжуан Сюю и с плачем в голосе запричитал:

— Соколик мой, больно ударили? Больно?

Евнух Ху следовал по пятам; ворвавшись следом, он одним прыжком метнулся к Е Мяню и тоже затараторил:

— Победил? Победил?

Е Мянь:

— ...

— Ху Лайси!!!

Евнух Ся пронзительно взвизгнул и, тыча в него пальцем, разразился бранью:

— Я тебя давно терплю! День-деньской подбиваешь хозяина, старый хрыч, вовсе стыд потерял! Забыл, видно, кто в этом доме главный!

Евнух Ху уловил скрытый намёк, мигом вскинул брови, упёр руки в боки и гаркнул во всю глотку:

— Кто главный? Перед тем как мне сюда прийти, старшая принцесса сама сказала: наш братец Мянь тут наполовину хозяин! Ты, колода трухлявая, сам-то под кем прогнуться вздумал?

Не сойдясь в слове, двое стариков сцепились руками и принялись тузить друг друга.

Е Мянь и Чжуан Сюй так перепугались, что забыли про собственные распри и в суматохе соскочили с постели разнимать драку.

В опочивальне вмиг воцарился сущий разор: разнимающие хлопотали пуще дерущихся, потеха стояла знатная.

#

http://bllate.org/book/32039/3913533