Готовый перевод Bright Feather, Shattered Echo / Минъюй: Осколки несбыточных надежд: Глава 3

Музыкальный павильон — место, где поют, танцуют и сочиняют музыку. В государстве Чао, чья история вымышлена, к музыкантам не относились с почтением, и людей этого круга можно было встретить разве что в злачных местах. Так продолжалось до тех пор, пока прежний император государства Чао, однажды поддавшись порыву, не встретил музыкантшу Янь Цинцин. С тех пор государь пристрастился к развлечениям, но, будучи правителем, не мог позволить себе вечно пропадать в пыльных кварталах. Однако, поскольку Янь Цинцин вышла из публичного дома, сделать её наложницей было нельзя. Тогда император пошел на беспрецедентный шаг: учредил должность придворного музыканта и пригласил её во дворец. С тех пор звание музыканта перестало считаться низким. Некоторые ученые мужи и щеголи, жившие страстями, вдохновлялись песнями и танцами, а те, кто не стремился к карьере чиновника или военачальника, начали изучать инструменты и хореографию, мечтая лишь об одном — однажды стать придворным музыкантом и обеспечить себе безбедную жизнь на долгие годы вперед.

Тяньмо — это название места. Говорят, несколько сотен лет назад здесь не было ни одного жителя. Но однажды пришла сюда небожительница по имени Тяньмо. Каждое утро она пела древние песни, встречая восходящее солнце, и постепенно её чудесный голос привлек путников. Чтобы слушать её, люди стали селиться поблизости. Со временем поселение разрослось и превратилось в небольшой городок. Имя Тяньмо стало известно повсюду, дойдя до ушей самого основателя государства Чао. Он пришел сюда, прослышав о её славе, и, увидев божественный лик, без памяти влюбился. Впоследствии он обосновался в этом городке, сделав его столицей государства Чао — городом Тяньмо.

С городом Тяньмо связана одна запретная легенда. Почему запретная? Потому что она касается правящей династии. Все, кто узнавал о ней — кроме самих императоров каждого поколения, — умирали при таинственных обстоятельствах. Оттого эта запретная тайна окутана еще большим страхом и догадками. Но, как подмечали поколения стариков, в чем бы ни заключалась суть легенды, одно оставалось неизменным: каждый император государства Чао непременно влюблялся в того, чья жизнь была связана с песнями и танцами.

На одной из улиц города Тяньмо толпились зеваки. То и дело слышались молитвы: Бодхисаттва, помилуй, пусть в этом году мою дочь выберут! В центре улицы десяток юных дев, прижимая к груди гуцини, ступали вслед за несколькими стражниками.

— С чего это сегодня в городе Тяньмо такая суматоха?

— Вы, барышня, должно быть, нездешняя?

— Впервые здесь, прошу старика просветить меня.

— Нынешний Император питает слабость к гуцини. Каждый год он призывает ко дворцу талантливых музыкантов. Вам, барышня, повезло — сегодня как раз первый день отбора. Те девочки, что идут впереди, — первая партия претенденток на экзамен.

Девушка слегка нахмурила свои тонкие брови:

— Прошу прощения за дерзость, но это больше похоже не на экзамен, а на смотрины наложниц.

Услышав это, старик невольно восхитился:

— Барышня, выходит, мы с вами мыслим в одном ключе. Сразу видите суть вещей.

Девушка едва заметно улыбнулась. Сама она не была музыкантом, но горячо любила гуцини. Те девицы, что вышагивали в толпе, разодетые в пух и прах, держали свои инструменты так нелепо, словно нянчились с куклами. Было видно, что они едва ли знакомы с инструментом — вот почему у неё возникло ощущение, что это лишь смотрины.

— Слышала, государь жесток и не знает любви. Неужели эти девушки зря тратят время? — будучи сама женщиной, она не одобряла желания променять счастье на призрачное богатство, да и жить рядом с императором — всё равно что жить со зверем. Она невольно прониклась к ним сочувствием. По сравнению с ними, она была куда счастливее: родилась в купеческой семье, с детства ни в чем не знала нужды, а год назад встретила того самого человека. Недавно они обменялись клятвами, и теперь их ждет свадьба. При мысли о возлюбленном на душе стало тепло.

— Какое бы поколение ни сменилось, императоры государства Чао не могут уйти от судьбы — их сердца неизменно принадлежат тем, кто искусен в пении и танцах. Нынешний государь помешан на гуцини, а значит, и его избранница непременно будет связана с этим инструментом. Пока что слухов о новой фаворитке не было, так что у них определенно есть шанс.

Вдруг холодный голос прервал раздумья девушки и старика. Они обернулись: перед ними стоял мужчина в синем одеянии. Его черные волосы ниспадали на плечи, покачиваясь от ветра, черты лица казались выточенными, брови напоминали лезвия мечей, а губы были тонкими, словно лепестки.

Старик не смог сдержать восхищения — и не только из-за выдающейся внешности незнакомца, но и из-за предмета, который тот нес за спиной. Хотя длинный сверток был обернут парчой, старик был уверен: в эпоху гуцини этот человек непременно разбирается в музыке. В городе Тяньмо тысячи мастеров, но и тщеславных выскочек немало: у одних есть техника, но нет души, у других — душа, но нет техники. А глядя на длинные пальцы мужчины, старик заметил мозоли, натертые за годы упражнений. Техника у него наверняка безупречная, а что до души — никто не стал бы годами касаться струн, если бы не любил музыку всем сердцем.

Девушка, увидев пришедшего, залилась стыдливым румянцем. Тот, о ком она думала, стоял прямо перед ней, и чувства переполняли её сердце.

— Этот господин прав, — старик счел нужным проявить уважение. — Судя по вашим словам, вы глубоко понимаете музыку. Мы в Тяньмо люди новые, обычаев не знаем, прошу, не откажите в совете.

Этот старик был непрост. Город Тяньмо действительно полон скрытых талантов, где ни шагни — повсюду мастера игры на цитре.

Старик, сверкнув глазами, рассмеялся:

— Говорите, господин. Если мои старые кости ещё на что-то годны, я помогу.

— Мы с женой души не чаем в музыке. Недавно в наш дом пробрались воры, и в суматохе слуги случайно разбили любимый гуцинь моей жены. Инструмент был не из великих, но мастерство его изготовления — редчайшее. В наши дни почти никто не умеет делать струны из шелковых нитей. Мы не знаем, кто его создал, но и доверять починку первому встречному не хотим. Слышали, что Тяньмо — столица гуцини, и здесь много мастеров, вот и приехали попытать удачи.

Старик задумался и ответил прямо:

— Вы пришли по адресу. В Тяньмо действительно есть один мастер, который некогда изготовил дворцовый гуцинь, используя шелковые нити. Но является ли им мастер вашей жены — ручаться не стану.

Мужчина слегка улыбнулся:

— Этот инструмент мой тесть приобрел случайно, занимаясь делами, и имя мастера осталось тайной. Раз вы упомянули о нем, полагаю, лучше него никто не справится. Не могли бы вы указать, где его найти?

Старик с грустью покачал головой:

— Десять лет назад это было возможно. А теперь он ведет жизнь отшельника, так что, боюсь, ничем не могу помочь.

Мужчина вздохнул:

— Неужели нам не суждено починить инструмент?

— Ну... — старик заколебался. — Возможно, стоит попытать счастья у его ученика.

— Ученика?

— Десять лет назад он приютил сироту и обучил его искусству создания цитр. Сегодня тот юноша уже достиг мастерства. Почему бы вам не обратиться к нему?

Мужчина подумал немного и произвел поклон:

— Тогда прошу вас, помогите с представлением.

Чжэн-эр поначалу была вне себя от радости. Пусть они были обручены и свадьба была неизбежна, но, услышав слово жена из уст мужчины, её сердце не могло не дрогнуть. Она знала, что он лишь притворяется, чтобы избежать лишних толков, но всё равно была счастлива. Впрочем, радость не помешала ей вслушаться в его слова.

Когда они шли по уже опустевшей улице, Чжэн-эр не удержалась и спросила:

— Цань Нянь, наши струны — самые обычные. Почему ты обманул старика, сказав, что они из шелковых нитей?

Цань Нянь знал: если не ответить, она не успокоится. Он заранее придумал оправдание:

— Ценность цитры не в материале. Я просто хочу найти лучшего мастера, чтобы он восстановил Сюаньинь.

И действительно, стоило Чжэн-эр это услышать, как она не только успокоилась, но и прониклась к нему еще большей нежностью.

Только Цань Нянь знал, что в его груди бушует буря.

Этой же ночью, в Императорском кабинете.

Хлоп! — черный камень лег на доску. Противник понял, что партия проиграна, но не выказал досады, а лишь сказал:

— Сяо Су, твое мастерство игры становится всё более совершенным.

Юноша, которого звали Сяо Су, был худощав. Его лицо скрывала вуаль, голос звучал мягко, но в нем слышалась слабость:

— Император слишком добр. Мое мастерство — лишь плод вашего мудрого наставничества.

Императором был Сяньюй Шэн — величественный, грозный даже в покое.

— Ах ты, дитя... Как твое здоровье в последнее время?

Юноша встал и поклонился:

— Благодарю за заботу, Император. Лекарства из дворца помогают Сяо Су... кх-кх...

Сяньюй Шэн поспешно встал, на его челе пролегла тень тревоги. Он хотел бы чем-то помочь кашляющему юноше, но, чувствуя бессилие, лишь разразился строгим гневом:

— Проклятье! Ты всё еще хочешь обмануть меня? Приказываю: завтра же переезжай во дворец. Я и не должен был соглашаться на то, чтобы ты жил в этой лачуге!

Юноша в испуге опустился на колени:

— Умоляю, Император, не гневайтесь. Моя болезнь не связана с местом жительства, это последствия давнего случая... кх... боюсь, что...

— Замолчи!

— Император, Сяо Су привык к простой жизни. Прошу лишь одного — позвольте мне остаться. К тому же... — голос юноши стал едва слышным, — он еще не вернулся.

Сердце Сяньюй Шэна пронзила боль при мысли о том, кто продолжает ждать в глуши.

— Ладно, вставай. Время позднее, музыкальный павильон твоего учителя пустует, сегодня переночуешь здесь.

Юноша поднялся:

— Благодарю, Император.

Су Жань вышел из Императорского кабинета и посмотрел на дворцовые стены в ночи. Он помнил, как десять лет назад учитель впервые привел его во дворец. Тогда он был полон детского любопытства и трепета, а еще не мог понять учителя. Люди знали его как выдающегося мастера гуцини — учителя Учэня, но никто не знал его настоящего имени — Сяньюй Чэнь, родной брат нынешнего императора. Он не понимал, почему учитель предпочел скрыть свою личность и не желал оставаться в столице. Теперь, возможно, он начал догадываться: здесь слишком одиноко.

Холодный ветер шевельнул черную вуаль. Су Жань с удивлением огляделся. Стражники стояли неподвижно, изредка по коридорам проходили патрули и дворцовые служанки с фонарями. Всё казалось обычным, но... что-то изменилось. Су Жань не знал боевых искусств, он был обычным мастером. Учитель говорил: мастер гуцини должен обладать чутким слухом, только так можно уловить тончайшие оттенки звука и создать достойный инструмент. Он верил, что что-то услышал. Проследив направление ветра, он внезапно вздрогнул: Императорский кабинет!

Кто-то тайно пробрался во дворец. Это было первым предположением Су Жаня. Забыв о предупреждениях лекарей, он, не жалея сил, помчался обратно.

— Император! Император! — тяжело дыша, он распахнул двери.

Сяньюй Шэн как раз отдавал распоряжения Евнуху Чэню, когда внезапное появление Су Жаня прервало его работу. Увидев, что с Императором всё в порядке, Су Жань, осознав свою нелепость, поспешно опустился на колени:

— Им... Император...

Только он хотел попросить прощения, как Сяньюй Шэн прервал его:

— Вставай. — В его глазах Су Жань, хоть и был мал, всегда казался рассудительным. Если бы не случилось что-то важное, он бы не потерял самообладания. — Говори, что случилось.

Су Жань перевел дыхание, успокаивая бешено бьющееся сердце, и обрел прежнюю холодность:

— Император, музыкальный павильон слишком долго пустует. Если мы не выберем музыканта, та цитра утратит свой истинный голос.

Сработало. Сяньюй Шэн, словно преступник, получивший удар кнутом, поморщился от боли. Он встал, резко взмахнул желтым рукавом и бросил Евнуху Чэню:

— Возвращаемся во дворец.

Су Жань облегченно выдохнул. Ранить его чувства было жестоко, но нельзя было позволить Императору оставаться здесь, это слишком опасно, ведь...

Горло сдавило. В одно мгновение перед его глазами возник человек в черном. Сильная рука сжала его шею.

Цань Нянь смотрел на юношу, что так хитро выманил Императора. Тот был мал, хрупок, лица не разглядеть. Жар, исходящий от него, выдавал недуг. Какая хрупкая жизнь! Стоило лишь немного сжать пальцы, и эта борьба с болезнью закончилась бы навсегда.

Десять лет жизни и смерти пролетели, как в тумане. Старый друг узнан, но стал чужим. Осенний ветер не в силах понять мысли осени, лишь сломанная цитра оплакивает разлуку.

http://bllate.org/book/31093/3789398