Готовый перевод The Villainous Minister Refuses to Repent / Злодей-сановник не желает раскаиваться: Глава 36. «Стыд и гнев переполняют его»

Суставы пальцев Не Цзиня под чиновничьим халатом побелели от напряжения.

Брошенная Гу Хуайюем фраза — «тот, кто просит стать моём человеком» — всё еще эхом отдавалась в ушах, но в его груди бушевало отнюдь не чувство унижения, а куда более суровая и холодная ярость.

То была не обида на личное оскорбление, а нетерпимость к растоптанному порядку.

В его понимании государство не могло прожить и дня без законов, а дом — без устоев.

Церемониальный эскорт чиновников выше третьего ранга не смел насчитывать более восемнадцати человек, дела о смертной казни в обязательном порядке рассматривались тремя судебными ведомствами, и даже регламент ритуальной утвари для жертвоприношений императора Небесам должен был строго соответствовать кодексу.

Не Цзиню было плевать, считает ли кто-то его человеком Гу Хуайюя, он ничуть не боялся кликух вроде «пса клики Гу» — то были пустые слова.

— Канцлер злоупотребляет служебным положением.

Его взгляд опустился с расшитого пояса Гу Хуайюя на сияющее, подобное морозному инею лицо, заставив кадык судорожно дернуться, после чего он холодно произнес:

— «Уголовный кодекс империи Чэнь» гласит чёрным по белому: за служебный подлог полагается отставка и суд, а канцлер использует это как инструмент шантажа. Неужто государственные законы для вас — пустая забава?

Гу Хуайюй приподнял бровь: сколько же лет прошло с тех пор, как ему доводилось встречать столь безрассудного упрямца?

— Ты обвиняешь меня в злоупотреблении властью? — повысив голос, переспросил он; в его тоне не было ни капли раскаяния или стыда — напротив, в нем сквозило предвкушение азарта.

Не Цзинь не отступил ни на шаг: — Канцлер злоупотребляет властью, а по закону — Судья Не.

Гу Хуайюй оборвал его скучные разглагольствования, окинув взглядом его заиндевелый мундир, и неожиданно смягчил голос: — Простоять меня так долго... сильно замерзал, верно?

— Эй, подать судье Не пиалу имбирного отвару, пусть согреется.

— Слушаюсь!

Слуга поспешно удалился.

Выражение лица Не Цзиня не изменилось, он по-прежнему держал спину прямо в неизменной позе на коленях.

Он не собирался гадать, что на уме у верховного сановника; с самого порога усадьбы он не проглотил ни крошки и не согрелся у очага.

То не была поза показной гордости — то была защита незримых границ.

Ибо существовали рубежи, переступив которые, человек терял всё.

Вскоре из дворцовой кухни вынесли дымящуюся пиалу.

Прозрачный янтарный настой источал остроту старого имбиря и сладковатый аромат красных фиников, поднимая к замерзшему небу облако белого пара.

Слуга с расписанной золотом чашей в руках неторопливо шёл по извилистым крытым галереям.

Минуя каждую лунную арку, он во весь голос оглашал округу: — Канцлер жалует судье Далисы пиалу имбирного отвара в знак утешения и заботы о трудах праведных — Голос пробивался сквозь плотные завесы медали, отчетливо достигая ушей стражников Далисы, ожидавших за воротами.

Несколько молодых солдат невольно косились на происходящее, пока старшие товарищи сурово не одергивали их взглядами.

Когда чашу внесли в теплое помещение, Не Цзинь даже не поднял век.

Все эти нарочито громкие возгласы на улице были для него пустым звуком.

Он стоял на коленях с прямой спиной, и что бы кто ни думал или ни говорил, он искал лишь покоя перед собственной совестью.

Гу Хуайюй легонько постучал пальцем по столу, указывая на отвар: — Судья Не, прошу.

Лицо Не Цзиня осталось бесстрастным:

— Благодарю канцлера за милость, но слуга не примет.

Гу Хуайюй тихо рассмеялся, словно позабавленный упрямством гостя: — Судья Не не уразумел главного: этот отвар не из тех вещей, от которых можно отказаться по собственному желанию.

— Раз я пожаловал его, то даже если б там был яд, ты обязан выпить его с улыбкой.

Не Цзинь едва заметно нахмурился.

Прежде чем он успел вымолвить отказ, Гу Хуайюй поднял веки.

Два воина Железного Орла беззвучно шагнули вперед, ловко заломив Не Цзиню руки, пока один из них серебряными щипчиками легко зафиксировал его подбородок.

— Подождите.

Поднявшись на ноги, Гу Хуайюй сам подхватил чашу с отваром: — Не будьте столь грубы. Судья Не — человек редкого таланта, если вы его ненароком покалечите, мне ведь станет жаль.

Уловив плывущий навстречу аромат, Не Цзинь инстинктивно попытался отклониться назад, но стражники держали его намертво, не оставляя иного выбора, кроме как смотреть в лицо источающему благовония искушению.

Гу Хуайюй, не ведая о смятении чужих мыслей, плавно наклонился с чашей в руках, зачерпнул ложку жидкости:

— Считай, что судьба улыбнулась тебе, судья Не. Я впервые в жизни кого-то кормлю.

Первая ложка оказалась обжигающе горячей, заставив Не Цзиня втянуть горло, а брови — едва заметно сойтись на переносице.

Заметив это, Гу Хуайюй проявил редкую заботу: подул на вторую ложку и даже слегка пригубил край, проверяя температуру.

Его влажные губы блестели от капель отвара, приобретая в мягком свете светильников особенно яркий, соблазнительный оттенок.

Кадык Не Цзиня дернулся, в тёмной глубине его глаз забурлили мрачные чернила, и он резко отвернулся.

— Брезгуешь мной?

Гу Хуайюй никак не ожидал столь откровенного отвращения со стороны главного судьи, которому было противно даже пользоваться одной ложкой. Коротко усмехнувшись, он неторопливо сплюнул прямо в пиалу с отваром.

Кристально чистая капля упала на поверхность жидкости, расходясь тонкими кругами.

Зрачки Не Цзиня резко расширились, а на его вечно суровом лице выступил неестественный румянец.

Приняв это за следствие гнева, Гу Хуайюй мёртвой хваткой вцепился в его подбородок, заставляя силой запрокинуть голову: — То, что я тебе жалую, ты обязан осушить до последней капли.

С этими словами он приставил чашу прямо к его зубам, безжалостно вливая обжигающую жидкость сквозь приоткрытые в сопротивлении губы.

Кадык Не Цзиня заходил ходуном, а аромат агарового дерева с остротой имбиря превратился в раскаленный поток, ударивший в самый низ живота.

Он внезапно напряг мышцы бедер до предела, а странная реакция тела заставила его отчаянно забиться.

То было сопротивление вовсе не имбирному отвару — он страшился выдать собственную постыдную реакцию на глазах у посторонних.

Стражники тут же усилили нажим, прижав его к полу еще сильнее.

Бросив пустую чашу на стол, Гу Хуайюй с полнейшим удовлетворением созерцал его «растоптанный» вид, извлёк из рукава шёлковый платок и неторопливо вытер капли с его подбородка:

— Теперь-то в животе у судьи Не плещется моя слюна... Неужто хочешь распороть себе брюхо, чтобы выблевать её? Мм?

Стоило стражникам ослабить хватку, как Не Цзинь судорожно опустился лицом вниз, уперевшись руками в пол. На спине его чиновничьего халата резко обозначились жесткие линии лопаток, мочки ушей покраснели до кровавых точек, а тяжёлое дыхание отчётливо разносилось по тихой комнате.

Сочтя его реакцию «крайним проявлением стыда и гнева», Гу Хуайюй весело рассмеялся: — А ведь я не шутил, говоря, что судья Не только и делает, что стоит на коленях в моих покоях.

Не Цзинь судорожно сжал подол халата, выплюнув хриплым, сорванным голосом:

— Канцлер... злоупотребляет властью...

Каждое слово вылетало словно сквозь стиснутые зубы, и трудно было понять, кого он клянет больше — зазнавшегося сановника или собственное предавшее тело.

Снова заняв своё место, Гу Хуайюй небрежно оттирал пальцы от капель отвара, полностью игнорируя обвинения, и вместо этого поинтересовался: — Судья Не пожаловал сегодня с повинной. Позволь узнать, в чем именно твоя вина?

Не Цзинь с трудом приподнял голову, в то время как в его глазах по-прежнему бушевало пламя подавленного желания, и чеканил слог за слогом: — Согласно седьмому тому, статье двенадцатой «Уголовного кодекса империи Чэнь», за служебный подлог положено отстранение от должности и предание суду без права восстановления на службе.

Гу Хуайюй слегка кивнул и бросил слугам:

— Позовите Чжэн Хуая и Чжао Юя, пусть явятся в усадьбу в течение получала для совещания.

Речь шла о министре кадров и министре юстиции — высших сановниках империи, чьи бороды уже поседели от старости; Не Цзинь прекрасно знал их обоих.

Припав к полу, Не Цзинь чувствовал, как внутренний жар постепенно идёт на спад.

Он по-прежнему сохранял первоначальную позу, не смея потревожить даже складки на одежде.

Не прошло и двадцати минут, как из коридора донёсся частый стук шагов.

Шестидесятилетний министр кадров Чжэн Хуай, придерживая полы парадного халата, едва не споткнулся на пороге, а министр юстиции Чжао Юй и вовсе сдвинул набок свою чиновничью шапку, с грохотом падая на колени: — Слуга приветствует вашу светлость!

Оба уткнулись лбами в пол, а крылышки на их шапках дрожали, точно осиновые листья на ветру; за все время они не посмели бросить даже косого взгляда на застывшего рядом Не Цзиня.

Гу Хуайюй лениво протянул «м», и чиновники, словно получив помилование, на четвереньках вползли в комнату, не смея подняться на ноги и продолжая семенить коленями по ковру.

Глядя на то, как два высших сановника империи ползают перед Гу Хуайюем подобно дворовым псам, Не Цзинь почувствовал подступающую к горлу тошноту.

Пусть он и подозревал о степени раболепия чиновников перед канцлером, воочию лицезреть столь омерзительное зрелище ведомственных министров оказалось выше его сил.

— Судья Не, — Гу Хуайюй легонько постучал пальцем по столу. — Повтори еще раз, в чем твоя вина?

Не Цзинь сжал челюсти:

— Слуга самовольно переписал правила распределения помощи, что привело к гибели трёх бедняков от холода. Это преступление халатности, заслуживающее отставки по закону.

Гу Хуайюй легко улыбнулся и перевел взгляд на продолжавших стоять на коленях министров: — Судья Не просит меня снять его с должности, но я ценю талант...

— Что скажете — как мне поступить?

Чжэнь Хуай и Чжао Юй и не думали сомневаться — они едва ли не наперегонки громко закричали:

— Пресветлый, мудрейший [1] цзайчжи! Тут есть свои причины, дела с ликвидацией последствий стихийных бедствий невероятно сложны, и господин Не заслуживает снисхождения!

— По моему ничтожному мнению, эта статья закона уже устарела. Умоляем вашего сиятельства переписать закон, дабы выказать милость человеку выдающегося таланта!

— Именно, именно! Помимо буквы закона есть еще и высшая справедливость, а авторитет цзайчжи не знает равных, нельзя же дать сердцу верного слуги остыть от обиды!

Два чиновника первого ранга наперебой рассыпались в лести «пресветлому канцилеру», и звуки их раболепных похвалы были громче, чем щелканье трещоток.

Гу Хуайюй с видом крайней обременености легко вздохнул: — Раз уж оба уважаемых господина так говорят…Тогда пусть будет так.

Едва стиснули слова, как слуга уже опустился на колени, поднося тушь, кисти и бумагу.

Чжэнь Хуай и Чжао Юй и вовсе рухнули плашмя на пол и, обратившись спиной кверху в подобие письменного стола, принялись исправлять законы.

Киноварная кисть витиевато и стремительно летела по бумаге, и временами чиновники поднимали головы, одаривая Гу Хуайюя угодливыми улыбками.

— Как вам такое исправление, ваша светлость?

— Нижний чиновник специально смягчил наказание, да еще и добавил четыре знака «на то были веские причины»…

Строчку закона, изначально гласившую «чиновникам, уличенным в служебном несоответствии, навечно закрыт путь к службе», за пару мазков вычеркнули и переписали заново. В мгновение ока она превратилась в: «Если оплошность вызвана тяжёлым положением народа, наказание можно по усмотрению смягчить».

У Не Цзиня от ужаса застыла кровь в жилах.

Этот некогда священный и неприкосновенный «Великий свод законов Да-Чэнь» в эту минуту походил на исписанный клочок бумаги из веселого дома, который марают и переписывают как заблагорассудится.

Задранные полы парадных одеяний двух министров делали их похожими на пару повизгивающих и виляющих хвостами шавок.

Гу Хуайюй лениво взмахнул рукой, и оба министра, словно получив помилование, с подобострастными улыбками попятились назад, прижимая к груди исправленный кодекс.

Стоило дверям закрыться, как в комнате воцарилась зловещая, леденящая тишина.

— Почему же господин Не держится от меня так далеко? — с кошачьей игривостью и изрядной долей издевки произнес Гу Хуайюй. — Вы даже сглотнули слюну вслед за мной, чего же теперь брезгуете?

Не Цзинь с силой сжал зубы, на коленях подполз к самому Гу Хуайюю; мышцы под его чиновничьей мантией болезненно натянулись, но он всё же упрямо выпрямил спину: — Чего именно добивается цзайчжи?

Гу Хуайюй не спешил с ответом. Аккуратно сложив только что переписанный лист бумаги в аккуратный квадрат, он слегка похлопал им себя по ладони и лишь затем наклонился. Движения его были до того небрежными и томными, будто он заигрывал с кем-то, и этой бумажкой он легонько шлёпнул Не Цзиня по лицу.

— Я слышал, господин Не вечно возносит закон до небес? — Гу Хуайюй подался вперед так близко, что его дыхание почти касалось чужого уха. — Так позволь же мне сегодня дать тебе уразуметь… При дворе Да-Чэнь небо — это я.

Не Цзинь резко вскинул голову, его зрачки сузились от потрясения.

Это было уже не просто дерзко, это были самые настоящие, неприкрытые слова государственного изменника!

Гу Хуайюй забрал бумажку обратно, положил её на столик и с интересом оглядел его потрясенное лицо.

— Неужели господин Не думал, что я не знаю? Все эти годы вы тайком собирали на меня улики, одно дело за другим… — говорил он легко и беззаботно, словно все труды Не Цзиня не стоили и ломаного гроша. — Я лишь ценил вас, потому и позволял дожить до сегодняшнего дня.

Не Цзинь подавил клокотавшую в груди ярость и медленно достал из-за пазухи простую белую заколку из жемчуга.

Работа была тонкой, но от времени жемчуг поблек и утратил былой блеск.

— Узнает ли цзайчжи эту вещь?

Не Цзинь протянул ладонь с заколкой, голос его звучал холодно и твердо, как железо:

— Эта вещица некогда принадлежала дочери министра Чэня. Три года назад министр Чэнь повесился в собственном доме, а его жена, сыновья, старшая дочь, наложники, да и слуги с привратниками — все исчезли в одну ночь. Эту заколку я подобрал на следующий день в усадьбе министра. Дочери министра Чэня едва исполнилось пятнадцать… Пусть покойный отец и сболтнул что-то лишнее с пьяных глаз, но позвольте спросить вас, цзайчжи: в чем была вина этой девушки?

Лицо Гу Хуайюя помрачнело, в глазах мелькнуло раздражение: — Кто сказал, что это моих рук дело? У господина Не есть доказательства?

Не Цзинь с достоинством спрятал заколку обратно за пазух и медленно поднялся на ноги.

На его чиновничьем халате уже высох снег, оставив после себя жесткие заломы, но от этого его фигура казалась лишь еще более прямой и несгибаемой.

— Цзайчжи, пожалуй, и впрямь волен править небом в Да-Чэнь. Но над этим небом… Есть еще одно.

С этими словами он отвесил поклон и решительно повернулся, чтобы уйти.

Когда Юнь-нян вошла в комнату с тазом горячей воды и увидела, что Гу Хуайюй всё так же сидит на прежнем месте, погруженный в глубокие мысли, она не удержалась от вопроса: — О чем задумался господин?

Гу Хуайюй поднял на неё взгляд и поманил пальцем.

Когда служанка приблизилась, он легко коснулся её щеки, и в его голосе прозвучало то ли насмешливое кокетство, то ли подлинная меланхолия: — А ведь кто-то всё еще помнит о тебе.

Примечание переводчика:

[1]Цзайчжи (宰执 / zǎizhí) — это исторический термин, обобщенно обозначавший высших государственных лиц (канцлеров, премьер-министров и их первых заместителей) в государственном аппарате императорского Китая.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/30827/4344297