Готовый перевод The Villainous Minister Refuses to Repent / Злодей-сановник не желает раскаиваться: Глава 10. «Рукопись?»

В одной из книжных лавок столицы.

Приближались государственные экзамены этого года, и торговля в книжных лавках переживала наилучшую пору: съехавшиеся со всех уголков соискатели неиссякаемым потоком приходили выбирать книги.

Се Шаолин несколько дней не выходил из своей комнаты. Его товарищ Сюй Хэшэн всерьёз беспокоился за него: с тех самых пор, как тот встретил какого-то «господина Мэй», этот гений будто с ума сошёл — заперся в покоях, читал книги и никого не желал видеть. Сюй Хэшэн силой вытащил его прогуляться по книжному рынку, надеясь, что к другу вернётся хоть капля прежней живости: — Шаолин, а знаешь ли ты, отчего сегодня в книжной лавке так много народу?

Се Шаолин окинул взглядом огромную толпу. Народу в лавке и впрямь было куда больше, чем прежде — даже перед входом на корточках сидели соискатели, ожидавшие своей очереди: — Отчего же?

Сюй Хэшэн лукаво подмигнул ему и с улыбкой произнес: — Да оттого, что сегодня здесь продают «Трактат о управлении государством» министра Циня.

Министр Цинь, о котором он говорил, был главой приказа дипломатических отношений Цинь Цзыцзинь. Он являлся последним, ближайшим учеником великого воспитателя Дуна и был одних лет с Гу Хуайюем. По чистой случайности они оба в один и тот же год поступили на службу при дворе, оба происходили из знатных родов Цзяннани, а потому весь свет любил сравнивать их между собой.

Если Гу Хуайюя считали коварным, хитростным, жадным до денег и взяток, притесняющим чиновников и угнетающим простой народ, то министр Цинь являл собой полную его противоположность: был человеком чистым и открытым, щедрым на благодеяния, перед вышестоящими — непреклонным и честным, перед нижестоящими — всегда верным своему слову, а к простым людям относился с истинно родительской любовью. Цинь Цзыцзинь был словно безупречное зеркало: его служба при дворе обнажала всю низменность и презренность Гу Хуайюя.

А «Трактат о управлении государством» был как раз тем самым сочинением, которое Цинь Цзыцзинь написал десять лет назад. Едва появившись на свет, этот труд подобно раскату грома потряс весь двор и всю страну. Блеск его слога, высота замысла и глубина рассуждений вызывали искреннее восхищение.

Изложенные в нем стратегии управления государством совмещали в себе великодушие концифуанской мягкой политики, непреклонность легистских суровых законов и гибкость даосского невмешательства — поистине вобрав в себя лучшее из ста школ и составив учение одного автора. В то время великий воспитатель Дун, прочитав этот труд, не удержалс мбя от похвалы и, хлопнув в ладоши, воскликнул: «У этого юноши в груди таятся целые горы и долы, а под пером — сама Вселенная!»

После чего в виде исключения принял Цинь Цзыцзиня в свои закрытые ученики и стал наставлять его лично. За десять лет «Трактат о управлении государством» был возведён неисчислимым множеством книжников в ранг непреложного правила; его переписывали и заучивали наизусть, и даже ходила поговорка: «Кто постиг Трактат — тот овладел всем миром».

Накануне каждых столичных экзаменов эта книга ценилась на вес золота, и даже несмотря на непомерно высокую цену, соискатели наперебой раскупали её, лишь бы почерпнуть мудрость управления государством и установления мира. Се Шаолин, разумеется, читал «Трактат о управлении государством»: во всей Поднебесной среди талантливых людей он признавал и уважал одного лишь министра Циня. Однако кое-что вызвало у него недоумение, и он с приподнятой бровью спросил: — «Трактат о управлении государством» есть в любой книжной лавке, отчего же все толпятся именно здесь?

Сюй Хэшэн не стал больше подшучивать и понизил голос: — «Трактат о управлении государством» действительно есть везде, но только у хозяина этой лавки есть рукопись самого автора.

— Рукопись? Глаза Се Шаолина мгновенно вспыхнули. Хотя он перечитывал «Трактат об управлении государством» бесчисленное множество раз, возможность своими глазами увидеть рукопись господина Циня несла в себе совершенно иной, особый смысл. Это были строки, выведенные личной рукой Цинь Цзыцзиня — между ними, быть может, проглядывал бы сам дух и несломленный хребет этого великого мужа.

Сюй Хэшэн залез рукой в рукав и слегка щелкнул пальцами по пухлой стопке ассигнаций: — Именно, рукопись сыцина Циня. Поговаривают, лавочник этой книжной лавки раздобыл её совершенно случайно.

— Совершенно случайно? Се Шаолину и впрямь стало любопытно. Сюй Хэшэн подался ближе, объясняя: — Сказать по правде, сама судьба вмешалась. На днях хозяин этой лавки отправился в западную часть города скупать старые книги и от жажды зашёл в один бедный дом попросить воды. — Семейство то жило в нужде да и грамоты не знало. Хозяин заметил потрепанную тетрадь, которую хозяева подложили под ножку стола, чтобы тот не шатался, и из любопытства вытащил её глянуть...

Се Шаолин нахмурился: — И что же?

Сюй Хэшэн многозначительно усмехнулся: — Лавочник сначала не придал значения, мельком пролистал пару страниц и обомлел, словно пораженный громом: хоть листы и пожелтели от времени, иероглифы отчетливо разбирались. Это была рукопись «Трактата об управлении государством», выведенная рукой сыцина Циня еще в юные годы!

Стал расспрашивать хозяев, а оказалось, их сын в своё время водил коня у одного молодого господина, и тот небрежно пожаловал ему эту тетрадь. Но тогда сыцин Цинь еще не снискал славы, и парень не ведал, кто перед ним, приняв рукопись за никчемную макулатуру. — Едва услышав это, лавочник тут же выложил деньги и всего за тридцать медяков купил собственноручно написанную рукопись «Трактата»!

Се Шаолин невольно нахмурился еще сильнее: — Рукопись сыцина Циня превратилась в подстилку под ножку стола...

Какой несказанный грех, какое кощунство над сокровищем.

Сюй Хэшэн разделял его чувства: драгоценная вещь должна попадать в руки тех, кто знает ей цену. — Вот почему едва сегодня разнеслась эта весть, как ученые мужи хлынули сюда рекой — никто не желает упустить такой редчайший шанс.

Се Шаолин вытащил из рукава складной веер. Чему-чему, а уж звонкой монете молодые господа из рода Се счёт не вели.

В книжной лавке становилось всё теснее от прибывающих книжников, у дверей яблоку негде было упасть. Ловя момент, лавочник громко возгласил: — Почтенные господа, прошу минутку тишины!

Книжники мгновенно умолкли, и сотни глаз уставились на резную деревянную шкатулку, которую тот держал в руках. Лавочник благоговейно поднёс шкатулку обеими руками и с приданием особой важности вымолвил: — Сегодня, благодаря вашей высокой милости, нашей скромной лавке выпала честь представить вашему взору рукопись «Трактата об управлении государством» самого сыцина Циня!

Едва прозвучали эти слова, как толпа волной подалась вперед, и каждый старался протолкнуться ближе, чтобы хоть глазком взглянуть на бесценный оригинал.

Се Шаолин был твёрдо намерен забрать рукопись себе, а потому ничуть не спешил.

Кому-то из гостей не понравилось, что лавочник сначала заставил их долго ждать, а теперь напускает туману, и он нарочно выкрикнул: — А есть ли на твоей рукописи личная печать сыцина Циня?

Лавочник с полной уверенностью похлопал по шкатулке: — Когда сыцин Цинь писал «Трактат», он еще не сдал госэкзамены и был совсем юн — откуда у него тогда могла взяться личная печать?

— Коли печати нет, с чего ты взял, что это рукопись сыцина Циня?

— И то правда... Без печати как доказать, что она настоящая?

— Мы же не сможем после покупки пойти к самому сыцину Циню и спрашивать, его ли это рука!

Сомнения и выкрики книжников нарастали с каждой секундой, поднимая невообразимый гвалт. Уверенность лавочника на глазах дала трещину, от волнения у него на лбу выступили крупные капли пота. Он принялся отчаянно оглядываться по сторонам и наконец заметил в толпе своего главного спасителя: — Тише, господа, тише! — Вы не верите мне, но уж Се Шаолину-то вы не можете не верить?!

Благородное происхождение Се Шаолина, его безупречная репутация и поступки были у всех на слуху, и ученые, разумеется, доверяли его слову. Взоры всех присутствующих разом устремились на Се Шаолина.

Статный юноша, держа в руке веер, едва заметно улыбнулся.

Лавочник облегченно перевёл дух и, бережно держа шкатулку, подбежал к Се Шаолину: — Господин Се, я слышал, вы с самого детства подражали почерку стиля Янь сыцина Циня и в вашем доме хранится немало эстампажей его каллиграфии. Вы-то уж точно не спутаете его рука!

Се Шаолин спокойным жестом кивнул и кончиком веера указал на деревянную шкатулку: — Я могу спутать чей угодно почерк, но только не его.

Лавочник окончательно успокоился и с величайшей осторожностью приоткрыл шкатулку: — В таком случае нижайше прошу вас, господин Се, взглянуть и подтвердить, его ли это почерк.

Еще когда в толпе звучали сомнения, у Се Шаолина уже появилось такое намерение. Он небрежно заложил веер за воротник сзади, достал платок, с особым трепетом вытер руки и лишь после этого аккуратно извлёк изнутри стопку пожелтевших листов.

Перевернув чистый титульный лист, он увидел иероглифы. Хотя бумагу в некоторых местах потерло время, строки проступали чётко и ясно. Почерк был мощным, но не лишенным утонченной сухости, линии взлетали, точно лезвия клинков, а твёрдые крючки и нажимы отдавали густой, насыщенной тушью. Даже сквозь бумагу ощущалось, насколько своенравен и неистово свободен был человек, написавший эти строки, и какая великая сила кроется в том, кто держит в своих руках все нити бытия.

Все уставились на Се Шаолина.

Юноша слегка нахмурился, а затем, не проронив ни слова, мгновенно перевернул страницу, продолжая пристально вглядываться в строки. Он читал невероятно быстро, едва успевая перелистывать листы. На одной из страниц его рука вдруг замерла: этот лист словно когда-то побывал в воде, отчего тушь слегка размылась.

Утирая пот со лба, лавочник поспешно объяснил собравшимся: — Это не моя вина! От бумаги до сих пор исходит тонкий винный дух — думаю, сыцин Цинь тогда случайно опрокинул кубок.

— Чтобы такой человек, как сыцин Цинь, пролил вино на собственную рукопись? — Он же чист и безупречен, точно ясный день! Как мог он поступить так неловко?

Се Шаолин наклонился и принюхался: едва уловимый аромат выдержанного вина был почти неразличим. Проведя пальцем по иероглифам, выведенным куда более размашисто, чем на предыдущих страницах, он тихо заключил: — Эта страница была написана во хмелю.

Выражение лица Сюй Хэшэна стало весьма двусмысленным: ему было трудно вообразить того самого благородного, безупречно изысканного сыцина Циня хмельным вдрызг, с кистью в одной руке и кубком в другой.

Не в силах больше терпеть, лавочник с нетерпением спросил: — Господин Се, так это рука сыцина Циня?

Се Шаолин ничего не ответил и продолжить листать манускрипт, пока стопка бумаги в его руках не истончилась окончательно, перейдя к последней странице. В правом нижнем углу этой страницы не было личной подписи сыцина Циня — лишь маленький оттиск печати с веткой сливы мэйхуа. Вглядываясь в эту ветку сливы, Се Шаолин нахмурился еще сильнее. Почерк действительно был до боли похож на руку сыцина Циня, но выглядел куда более непринужденно и размашисто, чем на известных эстампажах, тая в себе неподражаемую, живую грацию.

Быть может, в те годы сыцин Цинь был пылок и молод, оттого и писал более дерзко и неистово?

— Господин Се, так настоящая это рукопись или подделка? Кто-то из толпы не выдержал и громко выкрикнул.

— И то правда, господин Се, молвите хоть слово! Нарастающие торопливые возгласы заставили Се Шаолина прийти в себя. Он поднял взор; его глаза казались темными и бездонными: — Это действительно рукопись сыцина Циня.

Лавочник расплылся в счастливой улыбке и принялся повторять: — У господина Се поистине наметанный глаз! Кому еще, кроме сыцина Циня, может принадлежать этот почерк стиля Янь?!

Тонкие губы Се Шаолина дрогнули, но он ничего не произнес. Уложив рукопись обратно в деревянный cундучок, он слегка постучал пальцем по крышке: — Я забираю.

Едва прозвучала эта фраза, как среди собравшихся раздался разочарованный вздох. Лавочник, разумеется, был счастлив заключить сделку с Се Шаолином. Хлопнув в ладоши, он выпалил: — Как господин Се посмотрит на тридцать тысяч лянов серебром?

Се Шаолин без малейших колебаний кивнул и, бережно прижав к груди шкатулку с бесценным сокровищем, произнес: — Идём со мной в усадьбу за деньгами.

Сюй Хэшэн не удержался от сожалеющего вздоха, горько пожалев, что привёл его в эту лавку. Ему ведь и без того было прекрасно известно, насколько страстным почитателем сыцина Циня был Се Шаолин — и зачем нужно было самому навлекать на себя эту досаду?

http://bllate.org/book/30827/3914496