Готовый перевод Starfall Serenade / Песнь трех ветров: Звездный плен: Глава 15

Фэн Сюань чувствовал такую сильную боль, что на лбу выступил холодный пот. Ему было уже не до того: нахмурившись и указывая на собственный живот, он слабым, но отчаянным голосом произнес:

— Старший брат… Сделай милость, отпусти меня… У меня в животе… правда ужасно ноет…

Альфа лишь тогда внимательно посмотрел на Фэн Сюаня, заметил, что его лицо пугающе побледнело, и только теперь с опозданием понял, что дело приняло дурнел.

Из машины донесся хриплый, срывающийся на крик голос Цяо Синъяо:

— Да! Я сошел с ума! И что?! Меньше лезь в мои дела!

Голос Цэнь Юня звучал не менее резко, в нем плескался невероятный гнев:

— Кем ты клялся нам два года назад?! Ты говорил, что больше никогда не проявишь мягкосердечия! Посмотри на себя, что ты сейчас творишь!

— Он потерял память! Но неужели всё, что он натворил в прошлом, можно просто так списать со счетов?! Неужели мой Синчэнь заслужил —

Раздался громкий стук.

Кто-то изнутри с силой распахнул дверцу машины, прерывая яростную ссору снаружи.

Цяо Синъяо и Цэнь Юнь одновременно в изумлении обернулись.

Они увидели, как Фэн Сюань с огромным трудом выбирается из салона. Одной рукой он судорожно вцепился в рамку двери так, что побелели костяшки пальцев, а второй мучительно прижимал поясницу:

— Цяо Синъяо… хватит спорить… у меня живот… живот ужасно болит…

Частная больница, куда они обычно ездили, находилась далеко. Цяо Синъяо впервые подумал, что эта дорога, занимавшая каких-то десять с небольшим минут, тянется так бесконечно долго и мучительно, словно у нее нет конца.

Добравшись наконец до входа в отделение скорой помощи, Цяо Синъяо подхватил на руки почти свернувшегося калачиком Фэн Сюаня и большими шагами бросился внутрь.

Медсестры и врач уже получили извещение и быстро выкатили навстречу каталку.

Аккуратно уложив Фэн Сюаня на больничную койку, Цяо Синъяо заметил у него на виске, у самой линии роста волос, запекшееся темно-красное пятно крови и заметно припухшую вокруг кожу. От этого зрелища у него перехватило дыхание.

За мгновение до того, как его должны были отвезти в смотровую, Фэн Сюань невесть откуда взял силы, резко поднял руку, вцепился в запястье Цяо Синъяо и из последних сил задал тот самый вопрос, что крутился в его голове и терзал до крайнего беспокойства:

— Цяо Синъяо… кто такой… Цяо Синчэнь?

Скоро начнется глава с воспоминаниями.

Глава 11. Неужели забыть настолько невозможно? (Воспоминания)

Медсестра аккуратно промыла рану на виске Фэн Сюаня и заклеила ее пластырем. Врач сделал ему инъекцию стабилизирующего препарата, после чего пациента перевели в палату для наблюдения.

Предварительный диагноз указывал на угрозу выкидыша, спровоцированную эмоциональным потрясением и ударом.

Цяо Синъяо сидел в одиночестве на холодном пластиковом стуле в коридоре, погруженный в густой, не рассеивающийся мрак.

Примчавшийся в спешке Дуань Ичэнь с первого же взгляда заметил его состояние. Лицо врача сразу стало серьезным, он быстрым шагом подошел ближе и тихо спросил:

— Что происходит? Где Фэн Сюань?

Цяо Синъяо услышал его и поднял голову.

— Ну говори же, что случилось?

Дуань Ичэнь был знаком с ним много лет и давно привык ко всем проявлениям его мрачного и буйного нрава, но сейчас паника, гнев и какая-то почти отчаянная безысходность в глазах друга заставили его нахмуриться и почувствовать неладное.

— Ты же с пеной у рта утверждал… что он никогда ничего не вспомнит?! — голос Цяо Синъяо сорвался на хрип. — Он только что… схватил меня за руку и спросил, кто такой Цяо Синчэнь?

Дуань Ичэнь слишком хорошо знал Цяо Синъяо.

Этот человек был на редкость далек от понятия широты взглядов. Его собственнические инстинкты доходили до болезненной паранойи: то, что принадлежало ему, он скорее уничтожил бы собственными руками, чем позволил кому-то другому даже прикоснуться к этому.

Дуань Ичэнь даже считал, что тот факт, что Цяо Синъяо сейчас сидит здесь, а не врывается в смотровую, чтобы вытащить Фэн Сюаня с больничной койки и устроить допрос, уже можно назвать колоссальным прогрессом и проявлением выдержки.

В голосе Дуань Ичэня звучали профессиональное спокойствие и нотка беспомощности:

— Тогда я сказал: вероятность того, что он вспомнит сам, крайне мала. Я делал выводы, основываясь на его подсознательном отторжении и склонности избегать пробелов в памяти. И раз уж ты спрашиваешь, в чем дело, то это я хочу у тебя спросить: он не подвергся какому-то запредельно сильному стрессу?

Цяо Синъяо ответил:

— Мать сегодня заманила его в ловушку, чуть беды не наделала… Она… она просто упомянула моего старшего брата, и он сразу вспомнил! Неужели это так важно?! Неужели забыть настолько невозможно?! А? Скажи мне, Дуань Ичэнь, неужели это врезалось в память так глубоко?!

Последние слова он почти прорычал, в его взгляде бушевали пугающая боль и разрушительная страсть, от которых у любого затрепетало бы сердце.

Перед тем как окончательно потерять сознание, Фэн Сюань обеими руками судорожно защищал свой живот.

В тумане боли и страха он смутно думал лишь о том, что раз ребенок будет в безопасности, то всё остальное… всё остальное он готов простить.

Он даже не мог бы назвать тот самый миг, когда этот случайный маленький зародыш жизни стал для него настолько важен.

Цяо Синъяо ведь тоже о нем заботился.

Под воздействием лекарств и усталости сознание начало уплывать, словно легкое облачко, поднявшееся высоко в небо, откуда открывался странный, отрешенный вид на всё происходящее.

Но посреди этого полусонного парения он вдруг резко опустил взгляд на собственное тело.

Живот был совершенно пустым.

Там больше ничего не было.

Эта страшная картина, словно шилом, пронзила его шаткое сознание и утянула в еще более глубокую, ледяную темноту.

В этой темноте помимо его воли начали всплывать воспоминания.

Мать Фэн Сюаня умерла в самую холодную зиму года.

В те последние дни Фэн Сюаню приходилось по несколько раз за ночь вставать, чтобы подоткнуть ей одеяло.

По ночам ее часто будила боль, от которой не помогали даже обезболивающие, и когда терпеть становилось совсем невмоготу, она издавала глухие, надрывные стоны.

Она всегда думала, что Фэн Сюань спит и ничего не слышит, но на самом деле он просыпался от малейшего шороха.

Когда боль становилась невыносимой, она тихо-тихо, снова и снова повторяла его детское промя:

— Сюань-эр…

Отец Фэн Сюаня страдал игроманией, и кредиторы, заявлявшиеся в дом громить всё подряд, были обычным делом.

Однажды Фэн Сюаня не оказалось дома, и те люди пригрозили забрать его младших брата Фэн Цзюня и сестру Фэн Рун в уплату долга.

Мать в исступлении спорила с ними, и в порыве отчаяния схватила оказавшийся под рукой флакон с пестицидом, который где-то прятала, и залпом выпила его.

Когда ее привезли в больницу, врач лишь тяжело покачал головой: внутренние органы уже отказали почти полностью, и он посоветовал готовиться к худшему.

Никто так и не узнал, для кого изначально предназначался этот яд, но в итоге всё содержимое оказалось в ее собственном горле.

Какое-то время Фэн Сюань днем работал в автомастерской, по локоть в масле разбирая и ремонтируя холодные механизмы, а по вечерам отправлялся в лечебницу.

Тяжесть жизни давила так сильно, что он едва мог дышать.

Пока однажды на его счет не поступила крупная сумма денег, полностью покрывшая бездонные долги его отца Фэн Цинмина.

После этого он перестал ходить в лечебницу.

Однако эта короткая передышка длилась недолго: одержимый азартными играми отец пошел на свой последний крупный кон — и на этот раз поставил на кон жизнь собственной жены.

Умирая, мать вытащила из-под подушки письмо, сунула его Фэн Сюаню в руку и, едва слышно шевеля губами, снова и снова повторяла извинения, говоря, что все они стали для него тяжелым, неудаляемым грузом.

Фэн Сюань просидел на холодных ступеньках у входной двери всю ночь, дочитывая это письмо. Слезы беззвучно катились по щекам, он снова и снова стирал их тыльной стороной ладони, но тут же выступали новые, быстро смачивая бумагу.

Под конец слезы, казалось, иссякли вовсе.

Его сердце тоже было разбито вдребезги.

Тогда Фэн Цзюнь и Фэн Рун учились в старшей школе. Сестра дрожала от страха, вцепившись в его полу и причитая, как ей божески страшно.

Фэн Цзюнь набросился на Фэн Цинмина как безумный: бил его, кусал, проклинал.

Фэн Сюань, всегда отличавшийся застенчивостью и даже некоторой покорностью судьбе, впервые проявил поразительную жесткость.

Прямо в похоронном зале матери он заставил отца Фэн Цинмина встать на колени и поклясться перед ее портретом, что тот больше никогда в жизни не притронется к азартным играм.

Тогда Фэн Цинмин рыдал навзрыд, его лицо исказилось от боли, он выглядел убитым горем и чуть не падал в обморок.

Но Фэн Сюань знал лучше кого бы то ни было: этот человек не изменится никогда.

Игровая зависимость стала для него важнее семьи, жены и детей.

Фэн Сюань так и не смог понять, что именно отец находил в этом процессе.

Снова и снова проигрывая имущество, теряя достоинство, в конце концов погубив жену, разрушив семью и оттолкнув всех близких, он всё равно упорно продолжал погружаться в эту пучину с неизменным энтузиазмом.

После смерти матери Фэн Сюань заметно замкнулся и почти перестал говорить.

Похоронив мать, он в одиночку отправился в местное подпольное казино. Там было шумно и грязно, воздух пропах табачным дымом и феромонами.

Прямо и гордо выпрямив спину, он вошел внутрь. На его лице не отражалось никаких эмоций. Под устремленными на него взглядами толпы он достал из кармана старого пальто стеклянный пузырек, завернутый в целлофановый пакет — тот самый остаток яда, что не допила мать.

Он аккуратно поставил бутылочку на игральный стол с такой леденящую спину решимостью:

— Если с этой минуты кто-нибудь еще посмеет пустить Фэн Цинмина играть, я оставлю эту бутылочку, чтобы попотчевать его и всех вас. Заодно… отправлюсь вслед за матерью.

Он использовал самый крайний, не оставляющий путей к отступлению способ раз и навсегда перекрыть отцу любую возможность вернуться к играм.

Владелец казино посмотрел на пузырек с ядом, а затем на блеклое, почти мертвенное спокойствие в глазах юноши-беты, вспомнив, что совсем недавно здесь и правда пролилась кровь. У хозяина от страха перехватило дыхание, и он не смел издать ни звука, не говоря уже о том, чтобы возражать.

Цена человеческой жизни тяжелым грузом давила на их плечи, и взять на себя ответственность за вторую смерть не решился бы никто.

С тех пор все, кто хоть немного знал Фэн Сюаня, начали замечать в нем странные перемены.

Этот некогда тихий, почти трусливый бета словно заново родился.

Он по-прежнему молчал, но в его глазах застыло мертвенное спокойствие, как будто все чувства и эмоции были похоронены навсегда.

В день ухода из дома Фэн Сюань оставил брату Фэн Цзюню и сестре Фэн Рун немного денег и банковскую карту с накоплениями на жизнь.

Вперลาย в жизни позволив себе роскошь, он купил много вкусной еды, заставив ею маленький обеденный стол, даже редкостно улыбнулся и легким тоном сказал брату с сестрой:

— Ешьте, не бойтесь. Больше у него… не будет шанса играть.

http://bllate.org/book/30122/3670706