Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 9

Он сидел в кресле в своих покоях. Посмертные одежды уже были надеты, волосы аккуратно уложены, лишь тяжелую корону с подвесками евнухи пока не спешили надевать.

Шэнь Цзюэ стоял перед ним, глядя, как он с пугающим усердием разглаживает складки на рукавах и поправляет воротник. Шэнь Цзюэ невольно усмехнулся:

— Неужели ты боишься, что после смерти они не смогут достойно тебя облачить?

Чжао Цзиншо тоже улыбнулся. Он даже не стал называть себя «Мы», как подобает императору, а лишь рассмеялся:

— Я доверяю только себе.

— Я ведь рядом, неужели и мне не доверяешь? — спросил Шэнь Цзюэ.

Чжао Цзиншо не ответил. Он лишь приподнял голову, чуть склонив её набок, и начал пристально изучать черты лица этого волка-демона своими мутными старческими глазами — густые черные брови, яркий взгляд, прямой нос, холодные губы и ямочки на щеках, в которых словно вечно жила нежность.

Это лицо он видел десятки лет, и теперь понимал, что больше не увидит никогда.

Чжао Цзиншо долго смотрел на него, храня молчание. Казалось, что-то промелькнуло в глубине его глаз — едва уловимый отблеск, быстрый, как мимолетная мысль.

— Шэнь Цзюэ, — позвал он.

— Я здесь, — отозвался Шэнь Цзюэ.

— Опустись на колени.

Шэнь Цзюэ не шелохнулся.

Чжао Цзиншо едва заметно улыбнулся, его голос прозвучал удивительно мягко:

— Встань на колени.

Шэнь Цзюэ склонил голову набок, глядя на него, затем лучезарно улыбнулся, отступил на три шага, откинул полы халата и опустился на колени.

Чжао Цзиншо отдал ему свой последний указ. Приказ был до смешного прост: после его смерти отпустить Шэнь Цзюэ на все четыре стороны.

Бессмысленный приказ — словно старик окончательно выжил из ума. Ведь он прекрасно знал, что перед ним демон, который волен приходить и уходить, когда пожелает. Императорская власть не могла его сковать, а жизнь и смерть не имели над ним власти.

И все же, напоследок он должен был издать этот указ, чтобы забрать Тигриную верительную бирку и позволить ему уйти. Чтобы тот наконец стал свободен и больше не был связан обязательствами перед дряхлым монархом, не тащил на себе груз чужой ответственности и не занимался делами, которые ему были в тягость.

Все слова, что были сказаны, все обещания, что были даны — всё это он передал ему. В конце концов, даже этот ненужный указ он не забыл, несмотря на глубокую старость.

Чжао Цзиншо смотрел, как этот демон опускается перед ним на колени и склоняет голову, принимая указ, и думал: Ну вот, теперь я тебе ничего не должен.

Хотя нет, осталась еще одна вещь.

Чжао Цзиншо перевел дыхание и устало потер уголки глаз:

— Когда-то я сказал, что после смерти ты должен будешь найти меня.

Шэнь Цзюэ, все еще стоявший в позе принимающего волю императора, сжимая в руках желтый свиток, переданный ему старым евнухом, при этих словах резко вскинул голову. Его взгляд в одно мгновение стал ледяным и хищным.

Их взгляды столкнулись, словно айсберг с огненной стихией. В воздухе, казалось, зашипело, поднимаясь густым туманом, подобным пороховому дыму на поле битвы.

Спустя долгое время Шэнь Цзюэ спросил:

— Что ты хочешь этим сказать? — Его голос звучал хрипло, словно это говорил вовсе не он.

Чжао Цзиншо не сводил с него глаз, желая добавить: я передумал, не ищи меня.

Он не был тем книжником из сказок, который, будучи прикованным к постели смертельной болезнью, цеплялся за змею-демона как за единственный луч света в своей жизни. И не был другим книжником, который спас белую лисицу и, получив в ответ верность и любовь, глупо поверил в сказки о том, что они узнают друг друга в следующей жизни — и в итоге нашел свою смерть от рук того, кого любил.

Он слышал от этого волка-демона множество подобных историй. Слушал их с бесстрастным лицом и никогда не проронил ни слова.

А теперь, стоя на пороге смерти, он вдруг ясно осознал: он вовсе не хочет становиться персонажем одной из этих историй.

Он — Чжао Цзиншо, император, пробивший путь к трону через реки крови, государь, вырвавший свою судьбу из бушующего пламени, владыка Поднебесной. Тот, кто вынужден смириться, тот, кто неблагодарен, тот, кто цепляется за призраки прошлого — это всё не он.

Чжао Цзиншо подумал: даже если я умираю, я — император, и не позволю себе остаться должником.

Однако...

— Вы, люди, вечно только и делаете, что умираете, — произнес Шэнь Цзюэ. Он встал, отряхнул полы халата и подошел вплотную к императору. — А мы, демоны, вынуждены только и делать, что искать вас. И так проходит вся твоя жизнь, и вся моя.

В комнате снова воцарилась тишина. Юный летописец, забившийся в угол, склонился над белой бумагой, записывая каждое слово, боясь даже лишний раз вдохнуть.

Но эта тишина длилась слишком долго. Летописец не выдержал и слегка качнулся, но тут же почувствовал, как старый евнух крепко подхватил его за локоть. Он обернулся: лицо старика, изборожденное морщинами, было почти неподвижным, глаза полузакрыты, словно он вот-вот уснет. Евнух едва заметно покачал головой. Летописец замер, не смея пошевелиться.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда старческий голос снова прозвучал в тишине, нарушаемой лишь мерцанием свечей:

— Я не хочу быть перед тобой в долгу.

— Ты должен мне многое, — ответил Шэнь Цзюэ. — И тебе этого не вернуть.

Не вернуть... Чжао Цзиншо вспомнил те пирожные, которые невесть откуда появлялись на его столе глубокими ночами; тот цветок снежного лотоса, что расцвел на заснеженной вершине и ждал его на подушке, когда он просыпался; те первые лучи рассвета на горных пиках, что он видел, мучаясь от бессонницы; и бескрайние поля и степи, по которым он скакал верхом на спине черного волка.

Дикие цветы, пропитанные росой, и порванная одежда, когда огромный волк сбрасывал его со своей спины. Военные лошади, которые, обезумев от страха, метались в разные стороны, когда волк нес его в ночную вылазку на вражеский лагерь.

А потом их возвращение во дворец, где они, словно два дурака, смотрели друг на друга и хохотали, пока не валились с ног, поддерживая друг друга...

Сухие, тонкие пальцы чуть дрогнули. Шэнь Цзюэ присел перед ним, прижавшись лицом к драконьим узорам на холодном императорском облачении, и положил руку Чжао Цзиншо себе на голову. Он повторил:

— Твоя жизнь, моя жизнь... так они и проходят.

Чжао Цзиншо прикрыл глаза, размышляя:

— Ты не выдержишь.

— Что?

— Это горько.

— Так ты хочешь, чтобы я искал тебя?

— Хочу.

— Тогда я найду тебя, договорились?

Чжао Цзиншо смотрел на его темную макушку, на черные волосы, перехваченные заколкой из белого нефрита с золотыми нитями.

Не ищи. Чжао Цзиншо мысленно сказал: я запрещаю тебе искать меня.

День за днем, год за годом... этот бесполезный маленький демон, чьим единственным талантом было перемещение в пространстве, да умение ходить по дорогам, и, в лучшем случае, менять облик. Больше он ничего не умел.

Даже если он найдет, даже если снова прильнет — это будет лишь очередное повторение: юная красота против седых волос, очередная разлука или горькое прощание.

Чжао Цзиншо подумал: ты такой глупый, такой слабый, как ты вынесешь такую боль?

Но его рука чувствовала холод и жар темных волос, источавших нежное сияние в свете свечей. Человек, который бесчисленное количество раз выводил его из себя, сейчас склонился у его колен, точно так же, как в те годы, когда, видя, как зябнут его ноги, он превращался в свою истинную форму, чтобы согреть его своим теплом.

Рука Чжао Цзиншо задрожала, перед глазами поплыла тьма — время пришло.

Чжао Цзиншо выпрямился:

— Подними голову, — приказал он.

Шэнь Цзюэ почувствовал, как его руку сжали сухие, тонкие пальцы, вцепившиеся в него, словно железные клещи, готовые раздробить кости.

— Не забудь прийти за мной, — сказал император. — Ищи, пока не найдешь, слышишь?

Шэнь Цзюэ смотрел на него, и в его глазах расстилались туманные горные долины, окутанные белесым небытием.

— Мы, люди, вечно только и делаем, что умираем, — слово в слово повторил Чжао Цзиншо сказанное ранее. — А вы, демоны, вынуждены только и делать, что искать нас. И так проходит моя жизнь, и твоя жизнь. Приди и найди меня.

Он видел, как в глазах этого глупого, бесполезного демона постепенно проясняется взгляд, вспыхивая слабым светом.

— Слушаюсь, мой государь, — Шэнь Цзюэ обхватил его тонкое, выступающее запястье, услышав собственный голос, ставший совсем хриплым. — Желаю Вашему Величеству бесконечного счастья и спокойствия, десять тысяч лет жизни, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет.

Хватка на запястье начала слабеть. Его стареющий монарх неподвижно смотрел на него, а затем уголки его губ дрогнули в улыбке — такой молодой и прекрасной. Тонкие длинные брови приподнялись, а влажные уголки глаз, подобно лепесткам распускающегося персика, алели ярким цветом. Эти полные нежности глаза смотрели на него так, словно в целом мире для него существовал только он, и никого больше.

Он так же улыбался, глядя на дымящуюся чашку с едой; так же улыбался, глядя на снежный лотос у изголовья; так же улыбался, впервые выехав из дворца и сидя на вершине горы, наблюдая, как встает солнце; так же улыбался, сидя на его спине и обнимая его за шею, когда они неслись по бескрайним полям; так же улыбался, вернувшись во дворец, когда он тянул его к кушетке и распускал тяжелую копну черных волос...

У него от рождения были эти «персиковые» глаза, полные нежности, и когда он улыбался, их уголки всегда наливались краснотой.

Казалось, будто он плачет.

— Да здравствует Его Величество, десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет! — резкий голос старого евнуха прорезал тишину. Сопровождаемый всхлипываниями и шорохом падающего за окном снега, он снова сорвался на крик: — Его Величество скончался!

За дверью раздался грохот, сменившийся морем рыданий и криков.

Внутри в комнате ярко горели свечи, в жаровнях тлел уголь. Дряхлый монарх сидел в своем кресле, уголки губ приподняты, глаза слегка прикрыты — словно он увидел очень долгий и прекрасный сон и никак не может очнуться.

Шэнь Цзюэ взял лежавшую рядом корону с подвесками и осторожно, но твердо водрузил ее на голову Чжао Цзиншо.

Двенадцать нитей с нефритовыми бусинами качались из стороны в сторону. Шэнь Цзюэ прикрыл их рукой, боясь, что нефрит ударит его по лбу и причинит боль.

Он снова поправил ему воротник, разгладил складки на императорском облачении, убедившись, что тот сидит ровно и величественно. После чего попятился к выходу и распахнул алые деревянные двери.

Снаружи валил густой снег. Наследный принц с двумя детьми стояли в первых рядах на коленях, а позади них, в бесконечной снежной пелене, на коленях замерло море чиновников.

Это была самая холодная зима, которую помнил Шэнь Цзюэ.

Глава 8

Шэнь Цзюэ казалось, что каждый раз, когда он вспоминает Чжао Цзиншо, в душе возникает странное чувство отстраненности. Будто тот человек был очень далеко, настолько, что никакие воспоминания не могли его по-настоящему задеть, и в то же время — бесконечно близко, так близко, что за эти сто лет он постоянно ловил себя на мыслях о нем.

Чжао Цзиншо, Чжао Цзиншо, Чжао Цзиншо.

Он всегда звал его так.

Иногда он называл его: Цзиншо.

Его голос звучал низко, глухо и хрипло, вплотную касаясь самого уха, так близко, что можно было пересчитать мельчайшие пушинки на его ушной раковине и увидеть, как тонкие красные капилляры безумно разрастаются, раскаляясь рядом с его губами.

Он тихо шептал: Цзиншо.

Цзиншо было его вторым именем, означающим блеск и красоту. Каждый раз, когда он произносил его — язык слегка подгибался, скользя по верхнему небу, губы складывались в маленький кружок, и теплый влажный выдох касался кожи, словно он целовал прекрасную красавицу.

http://bllate.org/book/29465/3581236