Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 1

Одна нить холодного аромата — суровая, с пробирающим до костей холодом. Еле уловимая, она вилась вокруг дыхания.

Распустились сливы? — подумал Шэнь Цзюэ.

В этой безлюдной дикой глуши, должно быть, пряталось одно никому не ведомое дерево, раз даже он, демон, ничего не заметил.

Северный ветер подхватил холодный аромат, делая его всё гуще и гуще. Шэнь Цзюэ молча лежал на промёрзлой жёлтой земле, пытаясь мысленно воссоздать облик той сливы: юная ли она и полная сил, или же покрыта узловатыми древними ветвями? А впрочем, неважно. Просто так совпало, что оказалось на свете это сливовое дерево; просто так совпало, что оно распустилось в еще не рассветном, сумрачном небе; просто так совпало, что порыв ледяного ветра пронёсся сквозь цветочные тычинки и вот так разбудил его, заставив в одно мгновение забыть счёт годам, заставив в полузабытьи сочсти, будто он вернулся в Сад Шэнь.

То был Сад Шэнь четырнадцатого года Юнчан.

Расположенный в городе Юнчжоу, что лежит в нескольких сотнях лет отсюда.

Юнчжоу примыкал к реке по имени Сыян. Русло, вымытое водами Реки Сыян, было густо переплетено сетями протоков, что несли свои воды через пять областных городов и наконец сливались в Учжоу, впадая в море.

На речных берегах располагалось множество пристаней, и в весеннюю прохладу, и в летний зной здесь неизменно сновали туда-сюда речные суда.

В Саду Шэнь тоже имелась маленькая пристань, ведшая к боковой калитке и задней кухне. В те времена, когда род Шэнь процветал и пиршества следовали одно за другим, у причала то и дело швартовались крытые черным лаком лодчонки. Воспользовавшись предрассветным светом, они разгружали рыбу, креветок, лотосовые корни, водяные орехи и побеги водяного бамбука.

В пору наивысшего расцвета даже куриное мясо, рыбу, утку, лучший рис и тончайшую муку доставляли с этой самой маленькой пристани — лодка за лодкой.

То было время, когда ещё был жив прародитель семьи Шэнь. Дослужившись до поста канцлера и имея учеников повсюду, он после соблюдения трехлетнего траура по родителям сложил с себя полномочия и вернулся в родные края, где обустроил более восьмисот му пахотной земли при старой усадьбе в Юнчжоу.

Старый канцлер, по всей видимости, слишком уж натерпелся стеснений на государственной службе: оставив пост, он пустился путешествовать по горам и рекам и по несколько лет не показывался дома. Позже, подхватив простуду, он был доставлен домой.

По возвращении ему следовало бы в тишине и покое заниматься здоровьем, однако старик нашел, что в доме всё не так, как надо: дворы слишком тесны, деревья лишены изящной формы, камни на горках скучны, и даже насекомые — и те не отличаются ни малейшей выразительностью.

Череда подобных недовольств и пробудила у почтенного предка мысль разбить сад. Поддавшись внезапному порыву, он со всей страстью погрузился в великое дело строительства: выказывая немало причудливых и дерзких задумок, он собственноручно набросал планы для всех восьмисот му, спроектировав каждый уголок и каждый пейзаж на генеральной карте. На одно только составление чертежей ушло три года. Едва чертежи были готовы, закипело грандиозное строительство — старик жаждал вместить в пределы сада все диковинные горы и воды поднебесной, все причудливые валуны разом.

От чертежей до закладки сада и до самого завершения работ прошло ровно десять лет. Мастера как раз закончили трудиться, когда как раз подоспели воцарение нового императора и кончина прежнего, и новопостроенный сад старого предка оказался нарушающим установленные стандарты.

Тогда часть построек пришлось сломать, а другую часть переделать: свежевыложенные стены обратились в щебень, бамбуковая роща превратилась в экранирующую стену... После еще нескольких суетливых переделок сад семьи Шэнь при открытии даже не удостоился какого-либо изящного наименования и звался просто Сад Шэнь.

Старый предок скончался, а потомки передавали владение из поколения в поколения; чины становились всё мельче, и в конце концов семья даже занялась торговлей.

Вслед за этим и сад, подчиняясь правилу невозможности превзойти дозволенное, постепенно мельчал.

Сад Шэнь мало-помалу превратился в поместье Шэнь.

А та пристань у боковой калитки оказалась больше не нужна.

Примыкавшую к пристани боковую калитку разобрали целиком, заложив проем высокой стеной из серого кирпича, и так она растворилась в течении времени.

Остался лишь заброшенный причал, который в одну из заурядных зимних ночей бродяги и нищие почти до конца разобрали на дрова, обратив некогда крепкие бревна в горстку догоревшего зимнего пепла.

Всё это произошло очень-очень давно. В те дни он сам был младшим сыном семьи Шэнь, и даже та единственная полоса сливовой рощицы позади северо-западной боковой калитки казалась ему в ту пору бескрайней, не имеющей конца и края.

У северо-западной боковой калитки поместья Шэнь росла сливовая роща. Из четырех сезонов года примерно три она неизменно пестрела сочной зеленью. В эти же три сезона тут сменяли друг друга нежно-розовый цвет абрикосовых деревьев, алые лепестки бегоний, строгая прелесть лотосов и пьянящий аромат османтуса — пестрые краски яростно соперничали друг с другом в красоте, лишь сильнее подчеркивая угрюмую простоту сливовой рощи. Она была крайне нелюбезна к ласковому весеннему солнцу Юга, словно говоря: потеплеет так потеплеет, пойдет дождь так пойдет, — всё это не имело к ней никакого отношения. Ей хватало лишь лениво разрастаться и зеленеть, и этого было вполне достаточно.

И вот посреди этой ленивой зелени стоял деревянный дом, в котором жила хозяйка Сада Шэнь — Государыня-старуша Шэнь. Старуха жила здесь уединённо, и звуки деревянного гонга вкупе с мелодичным звоном буддийских колокольчиков плыли над сливовой рощей с самого утра и до позднего вечера, не умолкая ни на миг. Под эти песнопения сливовые деревья ленились еще сильнее: за целый год на них едва пробивалось по нескольку новых побегов. Лишь изредка, будто по капризу вдохновения, они завязывали с десяток зеленых плодов, но большинство из них, едва успев сформироваться, теряли всякий интерес к жизни и с глухим звуком осыпались на землю либо высыхали на ветках на забаву прохожим. Оставшиеся три-пять плодов — зеленоватые с просвечивающей медовой желтизной, ладно скроенные — покачивались на лёгком ветерке, заигрывая с прохожими. Стоило кому-нибудь сорвать такой плод и надкусить его, как становилось ясно, что его обманули: рот наполнялся такой кислятиной и терпкостью, что от невыносимой боли сводило зубы.

Дедушка говорил, что этим сливам уже больше двух сотен лет, деревья состарились. Старые деревья ничем не отличаются от старых людей: состарившись, человек перестает заботиться о чужих мнениях, а старые деревья уподобляются озорным стариканам, которые проказничают и подшучивают над окружающими.

Шэнь Цзюэ слушал эти речи наполовину понимая, наполовину нет, и никак не мог взять в толк, отчего деревья, чьи корни накрепко вросли в земную твердь, тоже могут стареть.

Тогда он был еще мал — едва перешагнул двухлетний рубеж. Одетый в маленький розоватый халатик, он щеголял прической, которую невесть какая озорная служанка усыпала бесчисленными косичками, собранными красными ленточками на макушке в крошечный пучок, куда вдобавок накрест была вотчена большая шелковая акра. Этот малыш в красных одеждах и с цветами в волосах стоял перед зеленой рощей и смотрел на одинокие плоды на сливе, а с его губ срывались отчетливые капли слюны — воротничок на груди промок насквозь.

В ту пору он еще не ведал, что деревья стареют, не знал, что стареют люди, и уж тем более не подозревал, как стремительно рассыпается в прах юная красота.

Даже такое получеловеческое-полудемоническое существо, как он сам, однажды встретит старость: с гладкой некогда кожей и лицом, исчерченным морщинами.

Он лишь стоял на цыпочках, вытянув шею и задрав голову на висящие среди ветвей зеленые плоды; в глубине души он понимал, что сливы безумно кислые, но так уж любил их пушистый желтоватый оттенок, что расставаться и уходить не хотелось.

Несколько красивых, но несъедобных плодов безраздельно владели всеми его помыслами, заставляя кружить под сливовыми деревьями до тех пор, пока Старый господин Шэнь, не найдя внука в очередной раз, не вылавливал его у входа в лунные ворота.

— Сяобао, — звал старый господин детским прозвищем Шэнь Цзюэ и, стоя далеко у лунных ворот, окликал этого падкого на лакомства внука. — Твой отец вернулся.

При звуках этого голоса коренастый малыш немедленно забывал о мыслях об угодных сердцу сливах; развернувшись, он розовым клубочком проносился сквозь чащу зелени и коричневых ветвей прямо на посыпанную галькой дорожку.

В конце дорожки старый господин в синем халате опускался на корточки и, заметив глазом наметанным подмоченный слюной темно-розовый воротничок малыша, расплывался в лукавой улыбке, широко раскинув руки, чтобы впору поймать внука.

Тот с разбегу врезался в объятия дедушки, а затем вскидывал голову: на похожем на белый рисовый колобок личике проступали две ямочки от улыбки, глазки становились круглыми и большими, изгибаясь двумя молодыми месяцами, а крупный алый шелковый цветок на макушке вторично покачивался в такт — до того умилительно и трогательно.

— Ае.

Голос звучал как баритон взрослого мужчины, с застарелой, от долгого молчания хрипотцой. В этой незнамо откуда взявшейся и ведущей в никуда глуши, под аккомпанемент зимнего ветра и аромата слив из неведомых далей, он прозвучал гулко и протяжно.

— Ае.

Детский, полный младенческого лепета голосок отливал желтизной пропитанного временем ситца, словно в каком-то ином пространстве звонко произнося:

— Я вовсе не хотел есть сливы, я просто так смотрю.

Он дотронулся до большого алого цветка у своего пучка волос и, боясь, что дедушка не поверит, принялся сбивчиво оправдываться:

— Я правда просто смотрю.

Ае кивал, улыбаясь ему, и в этой улыбке сливались воедино молчаливое баловство и лукавая нежность, казалось, они вот-вот прольются через край из уголков морщинок в глазах старого господина.

На белом, словно тесто, личике от такой улыбки проступил легкий румянец, краска добралась аж до кончиков ушей, а голос стих, но он все равно упорно продолжал доказывать свою невиновность:

— Я правда только смотрю, есть не хочу.

Дедушка брал его за руку и вел обратно, неспешно отвечая:

— Конечно, не ешь, они ведь ужасно кислые.

Малыш усердно кивал, и цветок в волосах покачивался в ответ:

— Точно, слишком кислые!

— Хочешь, я велю твоему дедушке-управляющему обобрать их, а твой папа научит тебя делать сахарные сливы?

— А тогда они все еще будут кислыми?

— Будут и кислыми, и сладкими.

— Это вкусно?

— Вкусно.

Он невольно сглатывал слюну, и все его сердце переполнялось мыслями о тех кисло-сладких сливах, так что ему не терпелось немедленно обобрать все деревья в роще, чтобы папа засахарил их разом.

По юношескому неразумению он еще не ведал, что в поместье Шэнь существовал неписаный обычай: из поколения в поколение старшие заманивали и обманывали потомков, исподволь приучая их к ремеслу засахаривания слив и варки сливового вина.

В этом саду с двухсотлетней историей люди семьи Шэнь, от природы наделенные изрядной долей легкомыслия, — будь то близкие родственники или дальняя родня, — каждые три-пять лет в пору созревания слив устраивали грандиозные пиры для гостей. После этого взрослые дружно принимались разыгрывать наивность, дурача доверчивых детей и заставляя тех мастерить банки за сахарными сливами или ставить сливовое вино.

Сахарные сливы у малышни обычно выходили кислыми, а сливовое вино и вовсе неизменно превращалось в уксус, который на следующий год доставляли им домой на телегах, уставляя двор целыми бочонками.

Среди всех потомков, бравшихся за приготовление сахарных слив, он был самым младшим. В прошлый раз на эту удочку попались его папа Шэнь Цзинсюань, которому едва ступило шесть лет, его младший дядя Шэнь Чжэнь, а также несколько юношей из боковых ветвей семьи Шэнь.

Откуда ему было знать, что на свете сыщется столько скрытных вредин среди взрослых, которые, сами некогда попавшись на удочку, теперь молчаливо и сговорившись передают эту странную традицию из века в век.

Ночью в небольшом нанмуском тереме горело бесчисленное множество свечей; служанки сновали туда-сюда с ушатами и плошками, а вымытые сливы с прозрачными каплями воды громоздились в фаянсовом тазу с узором из сросшихся лотосов. Его папа, прислонившись к креслу, сидел в крайне непринужденной позе. Малыш стоял рядом и наблюдал, как папа, держа в руке салфетку, тщательнейшим образом протирал каждую сливу. Стоило папе очистить очередной плод, как мальчик послушно подставлял руки, перекладывая ягоду в бамбуковую лукошку, принесенную служанкой. Сливы со всей сливовой рощи были сорваны и свалены в несколько деревянных кадней в комнате, но на данный момент удалось вымыть лишь одну корзину, и оттого у Сяобао уже заболели ноги. Не выдержав, он канючил:

— Папа, ты слишком медленный!

http://bllate.org/book/29465/3581228