Готовый перевод The Tyrant's Obsession / План похищения: Безумная страсть приемного сына: Глава 13

С Цуй Цзюньцзюнем его связывала дружба, возникшая из взаимного уважения: он ценил в Цуй Цзюньцзюне нежелание участвовать в распрях, а тот, в свою очередь, видел в нем человека, который, в отличие от прочих литераторов, не презирал военачальников.

Лу Хуайсюй же вечно бранил правителя, утверждая, что, как бы ни погрязли в коррупции придворные, в конечном счете виной всему — бездарность самого государя.

В итоге за эти речи он и был сослан в поселок Ланпин.

Выпрямив спину, Лу Хуайсюй в каком-то опьянении воскликнул: Ну скажи, какой толк от того, что ты постоянно пишешь мне письма? Ты ведь прекрасно знаешь, что твой приемный сын только и делает, что следит за каждым твоим шагом, ты…

Чу Юэ, находившийся в полудреме, при этих словах мгновенно протрезвел. В его голове промелькнуло: Как давно они общаются? Неужели приемный отец втайне от меня переписывался с учителем?

Луна, круглая, словно зеркало, холодно висела в небе, но в душе Чу Юэ она в этот миг разбилась вдребезги.

Размышляя об этом, он почувствовал, как сердце обдает ледяным ветром, а все мысли превращаются в стоячую мутную воду, которая бурлит и никак не может успокоиться.

Впрочем, это логично. Кем был учитель? С чего бы ему самому искать знакомства с таким, как он?

Оказывается, все это было подстроено приемным отцом.

Он-то думал, что отец не способен на ложь, а тот уже давно сговорился с учителем. И это после того, как он сам, дрожа от страха, рассказывал ему обо всем!

Все было лишь игрой, жизнь — поистине театр.

Скрывал ли отец что-то еще? Сколько же тайн он запрятал от него?

Эти абсурдные вопросы не давали покоя, словно пытаясь расколоть череп.

Серебристый свет луны пронзал ночную тьму, но мысли Чу Юэ, подобно рассыпанному лунному сиянию, уносились в бесконечность.

Он с трудом отогнал наваждение, силой подавляя хаос в своем сознании.

Так нельзя.

Почти полчаса он боролся с собой. Глаза Чу Юэ налились кровью, а уголки век покраснели, будто он поглотил кровавую ленту, и эта мука грозила довести его до одержимости.

Да, приемный отец обманул меня. Но разве я сам чем-то лучше? Разве я не обманывал его?

Те, кого я убил, кровь на моих руках — разве они не заслуживали смерти? И имею ли я право очернять чистоту приемного отца?

Его губы растянулись в болезненной гримасе, словно разлом в скале, раздирающий душу и тело, но в глубине осталось лишь крупица искренности: даже если они обманывали друг друга, чувства их были настоящими.

Он спрашивал себя: есть ли у него хоть какие-то основания винить отца?

Положа руку на сердце, разве он сам может быть чист перед кем-либо?

Благодетель мертв, Мэй Хэ мертв, те три никчемных мешка с вином и рисом из Цзяннанского арсенального ведомства, Цзяннанской ткацкой палаты и Резиденции цзюньдуцзюня Цзяннаня тоже мертвы, как и солдаты в Линнане, которых он загнал в ловушку.

Все они были мертвы. Но разве все они заслуживали смерти? И у скольких из них были свои печальные причины?

Чу Юэ тяжело дышал, подобно тонущему человеку, пытающемуся ухватиться за призрачную соломинку.

Он смотрел на отражение луны в воде, и лунный свет дробился, как его собственная кровь, фонтаном изливаясь в этот мутный и порочный мир.

Утопая в этом омуте, он забыл о жизни и смерти, и вокруг воцарилась полная тишина.

В этом мире гнили внутренний голос Чу Юэ взревел, подобно цунами: Они погибли от моих рук — прямо или косвенно. Я погряз в грехах и лицемерии, после смерти мне гореть в аду, искупая вину перед теми, кто не должен был умирать.

Если приемный отец когда-нибудь узнает об этом, он наверняка станет презирать меня.

Тысячи голосов звучали в голове Чу Юэ, но в этот миг все неожиданно стихло.

Вокруг словно накинули белое полотно, зрачки заволокло туманом, и весь его дух сосредоточился лишь на одном человеке.

Я… мое сердце тоскует, заслуги мои не полны, и лишь свет луны знает, о ком я думаю, — прошептал Чу Юэ. — Надеюсь, он добьется своего и в Поднебесной воцарится мир.

А я, Чу Юэ, до тех пор, пока страна не обретет покой, буду злодеем. Я очищу мир от всякой нечисти и возьму все грехи на себя.

И если в конце придется сгореть вместе с нефритом — пусть будет так. Мой Великий полководец навсегда останется таким же блистательным, как и прежде.

Цуй Цзюньцзюнь долго смотрел на дверной проем, где скрылся Чу Юэ; его губы слегка побелели.

Он не был уверен, слышал ли его сын, но очень не хотел, чтобы тот слышал, поэтому тут же перевел тему: Старина Лу, как ты умудрился уговорить его признать тебя учителем? У этого щенка запросы ого-го!

Цуй Цзюньцзюнь смотрел с нескрываемым любопытством. Его глаза персикового цвета в глубоких сумерках напоминали весеннюю воду, в которой тонули все печали мира, исцеляя всё сущее.

Всё, кроме Лу Хуайсюя.

Великий полководец Цуй, ты хоть сам-то слышишь себя? Ты же сейчас завуалированно хвалишь самого себя! — Лу Хуайсюй закатил глаза.

Он не велся на уловки Цуй Цзюньцзюня. Тем более, когда Лу Хуайсюй был пьян, он доводил свою любимую теорию о том, что весь мир погряз в грязи и лишь он один сохраняет ясность ума, до предела.

Цуй Цзюньцзюнь: …

Так я же говорю, меня сослали из-за одного стихотворения! — Лу Хуайсюй в досаде взмахнул рукавом. — Пиршества, вино и еда, вокруг гости, а под ногами — голодные призраки и кости. Двух этих безобидных строк хватило, чтобы прогневить государя и быть сосланным в этот глухой поселок Ланпин.

В его голосе сквозила обида и тоска.

Это нежелание смириться, вырванное из самой глубины души, в этот миг взмыло к звездам, пытаясь дотянуться до далекого Цзинду.

Кто в этом звездном поселке Ланпин вспомнит о бывшем чтеце Академии Ханьлинь?

Когда-то он был молодым и блистательным танхуа, бродил с друзьями по весенним озерам, мечтая о туманных дождях Цзяннаня.

Сколько стихов и од было написано тогда.

Он всегда мечтал однажды отправиться с друзьями в Цзяннань, объехать все Тринадцать областей и вместе любоваться красотами южных земель.

Но теперь все сожаления, одиночество, обиды и опустошенность растворились в вине, что он пил, проглатывая вместе с неразрешимыми тревогами.

Он действительно был пьян — пьян собой, пьян этим миром и тем убийцей, что отнял жизнь у его лучшего друга.

Ну надо же! — Цуй Цзюньцзюнь, не стесняясь, ткнул пальцем в нос Лу Хуайсюю. — Ты так легко об этом говоришь! А чего не сказал, что в лицо императору эти строки бросил? То, что он не отрубил тебе голову, — уже великая милость, понимаешь? И еще смеешь строить из себя перед моим сыном непризнанного таланта, совсем стыд потерял?

Лу Хуайсюй: …

Вспомнил. Всё вспомнил.

А ты чего не похвастаешься, как трижды шел против Вдовствующей императрицы ради своего приемного сына? — Лу Хуайсюй опьянел до безумия и выбалтывал всё подряд. — Цзяннанское арсенальное ведомство, Цзяннаньское бюро производства, Резиденция цзюньдуцзюня Цзяннаня — чьих рук это дело? Ты сам перед сыном строишь из себя великого полководца, еще имеешь совесть меня упрекать?

Цуй Цзюньцзюнь: …

Если бы не усталость после битвы и выпитое вино, он бы сейчас обязательно выбил из него дурь.

Зная, что Чу Юэ может услышать, он всё же разболтал — знал бы, ни за что не стал бы с ним пить.

Эти слова обрушились на Чу Юэ, загнав его в тупик.

Он, только что решивший идти до конца, снова заколебался. Цзяннанское арсенальное ведомство, Цзяннанская ткацкая палата, Резиденция цзюньдуцзюня Цзяннаня… Неужели… всё это отец сделал, чтобы отомстить за него?

Отец обманул его, но у него была на то причина.

Такой великий полководец, который никогда не лез в распри и не участвовал в придворных интригах, решился пойти против Вдовствующей императрицы ради него?

Чу Юэ обессиленно сполз на пол, прислонившись к краю кровати. Его ноги мелко дрожали.

Он сделал несколько глубоких вдохов, и к нему вернулась ясность. Казалось, все монстры этого мира исчезли, и остался только отец.

Он должен удержать его, не позволить ему уйти.

Свеча в комнате дрожала, красный воск словно приоткрыл заспанные глаза, и свет просочился сквозь дверную щель.

Чу Юэ, опираясь на руки, с трудом поднялся. Шатаясь и прихрамывая, он побрел к двери, мечтая обнять отца. Но ноги не слушались, и он с глухим стуком упал на колени, словно вымаливая прощение у кого-то невидимого.

Колени вмиг посинели, но он не чувствовал боли, продолжая из последних сил ползти к выходу.

Когда он дополз до порога и, ухватившись за дверной косяк, поднялся на ноги, Цуй Цзюньцзюня и след простыл.

Надежды рухнули, как цветок под луной.

Чу Юэ подумал: Наверное, отец специально спрятался от меня.

Он хотел вернуться в комнату, но тут же вспомнил: отец пьян, а недавнее покушение всё еще свежо в памяти. Что, если с ним что-то случится в одиночку?

С этой мыслью Чу Юэ бросился следом. К счастью, Цуй Цзюньцзюнь ушел недалеко.

Душевный узел не был развязан, и сомнения всё еще терзали его, поэтому он не приближался, а лишь издалека наблюдал, как отец дошел до берега реки.

Тот остановился у лотка и выкупил все фонарики.

Людей было много, фонарики быстро раскупали, вот я и взял те, что остались, чтобы восполнить за вас, — Цуй Цзюньцзюнь выдавил из себя слабую улыбку. — В горах не сшить одежды для погребения верных костей, но мы, братья по крови, вернемся домой вместе. Покойтесь с миром, герои.

В его глазах персикового цвета больше не было ярости, они напоминали чистую речную воду. По щеке скатилась слеза — как первый огонек фонарика, как падающая звезда. Без следа, без надежды, без утешения.

Остался он один — поминать своих боевых братьев.

Ночь сгущалась, словно звук боевого рога на поле брани, бесконечно повторяющийся в тишине.

Чу Юэ стоял, прислонившись к стене. Он не слышал слов отца и подошел ближе.

Сяо Вэй, старина Лян, Леопард… — Цуй Цзюньцзюнь, отвернувшись от людей в безлюдном углу, всхлипнул. — Это я виноват перед вами. Это я повел вас в бой, не рассчитав сил, и не смог вернуть живыми…

Он поднял кувшин с вином над головой и вылил остатки в реку, словно совершая далекое жертвоприношение.

Лунный свет, падавший сверху, окрасился в кровавые тона, будто предвещая беду. Река наполнилась алым отблеском, словно впитав кровь и пот павших воинов.

Цуй Цзюньцзюнь, заливаясь слезами, в которых перемешались пот и боль этой горькой победы, шептал: Ждите, когда страна обретет покой, я…

Ветер резал, словно лезвие, луна превратилась в кровавый пир.

Отец, я не позволю тебе умереть, — словно услышав что-то, бросился вперед Чу Юэ.

Цуй Цзюньцзюнь не ожидал, что Чу Юэ последует за ним, поэтому поспешно вытер слезы и, обернувшись, постарался сказать что-то ласковое, чтобы успокоить его: Сынок, ты чего пришел?

http://bllate.org/book/29415/3574991