Готовый перевод Transmigrated into a Cannon Fodder in Exile / Ссылка в никуда: выжить в теле второстепенного героя: Глава 14

Цзян Хуай погрузился в раздумья. Услышав, что шаги Громовержца — нет, Глава Чжана приближаются, он глубоко вздохнул, приготовившись получить порцию ударов кнутом. Его тело слегка подрагивало от напряжения, но тут он услышал рядом холодное фырканье, и Глава Чжан прошел мимо него.

Хотя Глава Чжан только что утешал себя самыми разными доводами, у него всё еще оставалась капля злости на Цзян Хуая. Однако, увидев, как сильно тот его боится, он волей-неволей почувствовал некоторое удовлетворение, и его гнев окончательно рассеялся.

Другие заключенные не знали, что творится в мыслях у Главы Чжана. Они видели лишь то, что кто-то пожаловался Главе Чжану, тот раскусил чужие замыслы, а затем жестоко избил доносчика. Цзян Хуай же, хотя тоже должен был понести наказание, избежал его лишь потому, что тюремный надзиратель оттащил его в сторону.

Как им было не завидовать?

Сначала некоторые заключенные еще не решили, стоит ли им пытаться угождать тюремным надзирателям и как именно это делать. Но после всей этой заварушки с Главой Чжаном и видя, к чему привела попытка Цзян Хуая задобрить стражу, они один за другим приняли решение: нужно непременно постараться вовсю угодить тюремным надзирателям.

Наступило очередное утро.

Проснувшись, Цзян Хуай вздрогнул от холода, торопливо растер озябшее лицо и заодно размял руки и ноги, чтобы телу, спавшему в свернувшись калачиком позе, стало не так паршиво.

Вчера, как ни гнали коней, они всё равно пропустили ближайшую почтовую станцию и были вынуждены ночевать прямо под открытым небом.

Впрочем, если сравнивать, Цзян Хуай даже больше любил ночевки на природе: по крайней мере, на воле чувствуешь себя свободнее, да и почище там, чем в тюремных камерах.

Пройдя почти полмесяца, Цзян Хуай успел насмотреться на тюремные камеры и навесы при различных почтовых станциях. Он обнаружил, что с навесами дело обстоит еще куда ни шло — их убирали почаще, поскольку иногда там разрешали останавливаться случайным путникам, у которых не было особо денег, так что там худо-бедно наводили порядок и даже имелись ночные горшки.

Пусть даже такими горшками пользовалось множество людей, всё равно это лучше, чем полное их отсутствие.

Совсем другое дело — тюремные камеры. В обычные дни туда сажали не так уж много народу, поэтому убирались там крайне редко, а зловоние накапливалось годами. Заночевав там, Цзян Хуай мог лишь прикрывать нос и рот тюремной робой, чтобы хоть как-то забыться сном от усталости.

Несмотря на это, на следующее утро состояние духа оставляло желать лучшего. Если бы за столько дней пути Цзян Хуай постепенно не привык к дальним переходам и не подтянул выносливость, он, пожалуй, просто не выдержал бы в дороге.

Что же касается постоялых дворов, то Цзян Хуай был уверен: условия, в которых останавливались тюремные надзиратели, должны быть неплохими. Однако арестанты всё равно спали набившись в кучу, так что уровень комфорта мало отличался от навесов, да и полевой ночевке они проигрывали.

А главное, у ночевок под открытым небом было одно преимущество.

Выбравшись из шатра, сооруженного из брезента, Цзян Хуай увидел, как Сяо Цзинчжао занимается боевыми искусствами неподалеку от лагеря. Его движения были четкими и стремительными, удары кулаков сопровождались свистом ветра, так что Цзян Хуай не удержался и задержал на нем взгляд.

Заметив, что за ним наблюдают, Сяо Цзинчжао нахмурился, обернулся и увидел, что Цзян Хуай смотрит прямо на него, причем во взгляде читалась некая зависть.

Чему тут завидовать?

Сяо Цзинчжао еще не успел додумать эту мысль, как Цзян Хуай уже отвел взгляд, направился к сложенным у края лагеря вчерашним дровам, отнес их к подготовленной печи, водрузил на нее глиняный кувшин с водой и развел огонь. В этот момент подошел и Сяо Цзинчжао, неся мешок с провизией.

Поскольку приходилось ночевать в полевых условиях, тюремные надзиратели, разумеется, никак не могли запастись для заключенных лепешками: в конце концов, никто заранее не знал, придется ли ночевать на почтовой станции, на постоялом дворе или прямо в поле, а готовить заранее было слишком хлопотно. Куда проще оказалось захватить мешок с зерновой смесью, к тому же она не так быстро портилась.

Вот только заставлять арестантов есть зерно в сыром виде было невозможно — его требовалось сварить.

Изначально стряпней занимались сами тюремные надзиратели, и доверять это дело заключенным они не решались по двум причинам. Во-первых, опасались, что арестанты станут воровать еду, что вызовет ссоры и беспорядки. Во-вторых, боялись злых умыслов: а вдруг кто-то из преступников решит что-нибудь подсыпать в котел? Даже если пострадают сами заключенные, хлопот надзирателям не оберешься.

Сяо Цзинчжао, как новичок среди стражников, спустя несколько дней пути был назначен выполнять именно эту обязанность. В конце концов, работа эта была не из приятных: для готовки требовалось вставать спозаранку. А на каторжном пути, пусть арестанты и казались донельзя уставшими, конвоирующие тюремные надзиратели уставали ничуть не меньше, и никому из них не улыбалось выполнять лишнюю работу.

Особенно учитывая, что Сяо Цзинчжао взял на себя приготовление еды и для остальных стражников: времени на стряпню уходило больше, так что вставать ему приходилось еще раньше.

Увидев это, Цзян Хуай сам вызвался помогать Сяо Цзинчжао. Хотя, пожалуй, это трудно было назвать просто помощью — скорее, платой за услугу.

Поначалу Цзян Хуай хотел отблагодарить Сяо Цзинчжао исключительно из чистых побуждений, но очень быстро раскусил все прелести самостоятельной готовки. Например, благодаря ей еда становилась не такой отвратительной на вкус.

Тюремные надзиратели не утруждали себя тонкостями кулинарии: крупу почти не перебирали, не мыли, а бросали в воду и варили как есть. Если в похлебке попадались пыль или деревянные щепки — это еще куда ни шло, но хуже всего было наткнуться зубами на камешек, ведь в этих краях починить зубы было абсолютно негде.

Иногда воды наливали слишком много, а варили недостаточно долго: внешний слой разваривался в кашицу, а середина оставалась твердой, местами даже полусырой. Есть такое было еще противнее, чем сухие лепешки.

Теперь же, когда он готовил сам, можно было повозиться подольше, выбрать камешки и травинки, слегка промыть зерно водой и заранее его замочить.

В жару замоченная с вечера крупа легко портилась, но теперь ночи стали значительно прохладнее, так что ночь в воде шла только на пользу: зерно успевало впитать влагу до отказа, а на следующий день на его варку уходило меньше дров, да и готовилось оно быстрее.

Что же касается вкуса... Цзян Хуай наконец-то понял, почему те, кто худеет, питаются грубой пищей. После всех этих манипуляций еда просто становилась легче для проглатывания и усвоения, а зубам наносилось меньше вреда, но сам вкус оставался прежним. И всё же по сравнению с тем, что было раньше, это казалось огромным шагом вперед.

По крайней мере, после такой похлебки арестанты стали относиться к Цзян Хуаю чуточку лучше — хотя отчасти это объяснялось и тем, что они были слишком заняты угодничеством перед другими стражниками и у них просто не оставалось сил на поиски проблем для Цзян Хуая.

Цзян Хуай высыпал размоченную крупу в кувшин, помешал, накрыл крышкой и перешел к следующей печи.

Закончив со всем этим, он перевел дыхание. Теперь ему оставалось лишь подбрасывать дрова, поддерживая огонь в очаге, да закинуть дикие овощи, сорванные накануне, — и еда будет практически готова.

К пище самих надзирателей он прикасаться не должен был. Цзян Хуай, вообще-то, не прочь был помочь и там, но Сяо Цзинчжао отказался.

— Какая бы ни была стряпня из-под моих рук, у других не возникнет претензий, — сказал он. — К тому же в дороге всякое бывает, у каждого может случиться недомогание. Если кто-то вдруг заявит, что причиной стало то, что ел арестант, как ты поступишь?

Эти слова заставили Цзян Хуая оставить попытки настаивать на своем. Риск и впрямь существовал, а в таком щекотливом положении ему лучше было держаться в стороне от подозрений.

Наблюдая за тем, как Сяо Цзинчжао готовит еду, Цзян Хуай снова невольно вспомнил увиденное недавно боевое искусство. У него зачесались руки, и ему безумно захотелось расспросить обо всем поподробнее.

http://bllate.org/book/28565/3453267