Готовый перевод Replay: Wild Lantern / Свет диких огней: Сценарий для двоих: Глава 4

Их взгляды встретились в зеркале. Бянь Шэчунь лениво приподнял руку в знак приветствия, не прерывая начатого разговора:

— Купленный осушитель воздуха прибыл, сходи забери.

В этом коммерческом караоке-клубе было превосходное убранство: стоило закрыть двери любой из комнат, как в коридоре становилось жутко тихо. Когда автоматический кран замолчал, Е Цзинсин даже смог расслышать глуховатый мужской голос на другом конце провода.

Бянь Шэчунь, казалось, вовсе не заботилось, услышит ли кто-нибудь его слова, и продолжил непринуждённую болтовню:

— Лучше поставь его в кабинет. У тебя столько рисовой бумаги развешено по стенам, а прямо за стенкой — ванная… Нельзя недооценивать девяностопроцентную влажность!

Его тон был донельзя расслабленным и ленивым, разительно отличаясь от собранного и острого состояния во время читки сценария. Е Цзинсин, затаив дыхание и сосредоточившись лишь на своих ощущениях, оторвал пару бумажных салфеток и принялся вытирать руки от ногтей до запястий, про себя соображая: посидеть ли здесь в тишине или вернуться прямо сейчас, чтобы занять место подальше от Чу Бэя. Ответ на этот вопрос нашёлся очень быстро, потому что позади послышался другой звук шагов — лёгкий топот кроссовок по полу. Не успев обернуться, Е Цзинсин тут же скатал салфетку в комок, выбросил её и хотел было уйти.

Но Чу Бэй уже преградил ему путь. Увидев его, он, похоже, растерялся и не знал, какое выражение лица принять, лишь крепко сжал губы.

Бянь Шэчунь продолжал говорить по телефону, бросил взгляд на них обоих, загадочно усмехнулся и неторопливо повернул обратно к своему приватному залу. Перед тем как повесить трубку, он, кажется, бросил собеседнику что-то сладенькое вроде соскучился не соскучился, и эти слова донеслись до них издалека, словно какая-то едкая реплика из ситкома.

Е Цзинсин едва заметно нахмурился.

Впрочем, заметил ли Бянь Шэчунь что-то неладное, сейчас было не так уж важно. Первоочередной задачей было вернуться в комнату — по самым разным причинам ему страшно не хотелось оставаться с Чу Бэем наедине.

Чу Бэй прошёл мимо него. Возможно, Е Цзинсин двигался недостаточно решительно, потому что его запястье перехватили.

Эта рука не была ни горячее, ни холоднее обычной, а хватка оказалась невероятно лёгкой, но Е Цзинсин на долю секунды зажмурился, будто от укола. Впрочем, всего лишь на долю секунды — меньше чем через полсекунды его взгляд снова стал чистым и ясным. Он повернулся и бесстрастно спросил:

— Что такое?

У Чу Бэя всё получалось легко и ненавязчиво. Раньше Е Цзинсин находил это прекрасным — казалось, он бережно относится и к вещам, и к людям. Позже он подумал, что такое проявление тоски, пожалуй, было столь же незначительным, как и сами чувства Чу Бэя: силы на удержание тратилось ровно столько, и если бы Е Цзинсин действительно захотел уйти, то смог бы бросить его без малейшего труда.

Теперь же, когда всё осталось позади, он чувствовал, что стал намного спокойнее и понимал, что его прежнее восхищение и обида были предвзятыми. Таков уж был нрав Чу Бэя — он был не способен на скандалы и бурные истерики. Мимолётная привязанность, рождающаяся в его от природы широкой душе, и капля упрямства в стиле пока не увижу реку, не сдамся, — большей частью уходили в игру, а Е Цзинсину доставалось лишь ровно столько сил, чтобы едва успеть обхватить запястье.

Чу Бэй встретился с ним взглядом и приоткрыл рот, но так ничего и не произнёс. На самом деле он даже не подумал толком, что именно хочет сказать.

Давно не виделись? Подобное банальное приветствие, конечно же, не годилось, и Е Цзинсин вдобавок одарил бы его взглядом как на дурака.

Как ты поживаешь? Е Цзинсину очень хотелось задать этот вопрос и ему действительно было безумно интересно. Но он знал, что в ответ последует дежурное всё в порядке, шаблонный ответ вроде I'm fine, thank you, не имеющий никакого смысла. Да и узнать, хорошо ли на самом деле живётся Е Цзинсину, он бы всё равно не смог.

Он молчал довольно долго, однако Е Цзинсин даже не думал его подгонять.

Наконец Чу Бэй отыскал фразу, которую хотел произнести больше всего на свете:

— Я всё это время очень по тебе скучал.

Е Цзинсин замер на мгновение, не дрогнув ни единым мускулом, и равнодушно бросил:

— Вот как.

Пальцы Чу Бэя невольно сжались чуть крепче. Он втайне надеялся, что Е Цзинсин ответит: я тоже по тебе скучал, пусть даже это будут просто слова для приличия.

Но Е Цзинсин сказал совсем другое:

— Ты что, вырос?

Чу Бэй на секунду растерянно замер, а затем кивнул.

На лице Е Цзинсина впервые промелькнула едва заметная улыбка — самая что ни на есть искренняя.

Он поднял руку, прикинул расстояние и оценил:

— Сто восемьдесят три?

Чу Бэй честно ответил:

— Нет, всё ещё на сантиметр ниже тебя. Но в официальной анкете пишут сто восемьдесят пять.

Улыбка Е Цзинсина стала чуть отчётливее.

На самом деле он хотел спросить и о другом: не стали ли у тебя шире плечи? Или крой одежды просто изменился? Ты выглядел похудевшим, или ты просто возмужал и на лице не осталось лишнего жира? Ты же ходишь в качалку, рельеф стал таким заметным, тяжело тренироваться? Ты всё ещё ешь мороженое, как раньше? Сделал операцию на глаза? Или по-прежнему носишь прозрачные линзы? Разве не говорили, что красную нить на щиколотке достаточно носить только до совершеннолетия?

Столько лет прошло, мои воспоминания о тебе уже не так чётки, скажи мне, в чём я ошибся?

Добравшись до этой точки, ты всё так же страстно любишь свою мечту, как и в самом начале?

Когда ты тосковал по мне, не жалел ли о том, что встретил меня?

Но Е Цзинсин больше ничего не сказал. С тем же мягким усилием он оттолкнул руку, державшую его за правое запястье. Тот не стал упорствовать и послушно разжал пальцы.

Отражения в зеркале над раковиной, которые только что казались слившимися воедино, отделились друг от друга, наконец проведя между собой положенную черту.

И всё же его отношение оказалось намного лучше, чем Чу Бэй себе воображал. В конце концов, Е Цзинсин в его памяти совсем не был похож на того, какими его видели остальные: он почти не улыбался, а если и улыбался, то чаще всего холодно, чуть прикрыв глаза, словно весь мир задолжал ему круглую сумму.

Подумав об этом, Чу Бэй почувствовал некоторое облегчение. Слова, которые он собирался сказать изначально, наконец сами собой слетели с губ:

— Почему ты согласился на эту дораму? Ты же знал, что вторым исполнителем главной роли буду я.

Е Цзинсин так же непринужденно ответил:

— На отечественном рынке нет условий для выживания айдолов, почему бы не согласиться, если попался хороший сценарий, облегчающий смену амплуа?

Чу Бэй не стал спорить по этому поводу и вместо этого произнёс:

— Если бы… если бы в твоей компании не случилось неприятностей, ты бы ведь не стал сниматься?

Е Цзинсин не до конца понял ход его мыслей, но всё же честно ответил:

— Наверное, тогда бы отказался.

Чу Бэй вдруг усмехнулся:

— Значит, я всё-таки кое-чего стою в твоём сердце.

…Вот психопат.

Е Цзинсин благоразумно пропустил эту реплику мимо ушей. Чу Бэй заговорил снова:

— Как бы то ни было, то, что мы смогли встретиться вновь — это судьба…

Е Цзинсин уже понял, к чему тот клонит, и холодно бросил:

— Чу Бэй.

— …

— Тебе ведь очень нравится эта профессия? — сдержанно, но недвусмысленно предупредил он. — А мне она пока ещё не надоела.

В глазах Чу Бэя явно читалось несогласие, но он крепко сжал губы и не стал возражать. Вероятно, главным образом потому, что прекрасно понимал: если их чувства действительно вспыхнут с новой силой, это принесёт Е Цзинсину куда большую опасность.

Е Цзинсин продолжил:

— К тому же… как ни крути, тогда первым ушёл ты. — Так что теперь у тебя нет права поднимать прошлое заново.

В его голосе не было эмоциональных всплесков — это звучало не как упрёк и не как допрос, а лишь как констатация факта. Но Чу Бэй умолк окончательно. С горьким чувством он подумал, что этот человек по-прежнему мастерски умеет бить по самым больным местам.

Он опустил глаза, ожидая финального приговора, словно подставляя шею под удар.

— Забудь об этом. Теперь мы просто коллеги, и дальше всё будет так, как должно быть, хорошо? — договорив, Е Цзинсин на мгновение замолчал и добавил: — И тебе не стоит слишком винить себя за то, что было раньше, ты не сделал ничего дурного… Я же знаю тебя.

Сказав это, он всё-таки ушёл. Чу Бэй стоял в оцепенении, чувствуя себя то ли приговорённым к высшей мере наказания, то ли внезапно помилованным.

Внезапно он отчетливо, по слогам произнёс:

— Брат, прости меня.

Шаги Е Цзинсина замедлились на полсекунды, а затем он зашагал быстрее и напрямую вернулся в комнату.

В тот самый миг, как он распахнул дверь, всеобщий шум и пение наконец позволили его сердцу немного оттаять. Звукоизоляция в этом караоке была просто ужасной, нет, наоборот — коридор казался настолько тихим, что оттуда хотелось бежать.

Из колонок доносилась песня группы Mayday — Поздние мы, которую компания горланила хором настолько фальшиво, что от переизбытка абсурда это приобрело даже некий комический оттенок. Человек с микрофоном изо всех сил изображал душевную боль, но при этом вовсю улыбался.

Ли Юньи, зажавшая уши руками, потеряла всякое терпение и отобрала микрофон у преисполненного глубоких чувств помощника.

— Быть может, ты помнишь, а быть может, забыл… — стараясь не сбиваться с мотивчика, пропела она пару строк, но, сообразив, что песня слишком сложна для неё, бросила это дело и по привычке протянула микрофон вернувшемуся Е Цзинсину.

Е Цзинсин чуть-чуть откинулся назад — движение было настолько мизерным, будто его пробила дрожь. Малиновый свет проскользнул по его лицу, и на мгновение Ли Юньи показалось, что в его глазах что-то блеснуло. Однако он держался совершенно непринуждённо, лишь протянул руку, слегка отодвигая микрофон, улыбнулся, но петь не стал.

Глава 3. Больше об этом ни слова

После разговора в караоке отношения Чу Бэя и Е Цзинсина на вид почти не изменились, но по крайней мере они стали реже избегать друг друга. Молодые люди мастера жить одним днём, а взрослые — наводить видимость благополучия.

Однако в нерабочее время они по-прежнему расходились как в море корабли. Как-то вечером Ли Юньи и Бянь Шэчунь зазвали Чу Бэя обсудить сцены, и Ли Юньи попыталась позвать к ним и Е Цзинсина, но тот извиняющимся тоном сообщил, что сегодня уже пообещал фанатам провести трансляцию.

Бянь Шэчунь молча приподнял бровь, а Чу Бэй заметно расслабился. Конечно, лишний раз повидать Е Цзинсина было приятно, но как бы тот ни пытался сохранять невозмутимость, присутствие Е Цзинсина так или иначе сказывалось на его состоянии, и он никак не мог, как раньше, в нужный момент полностью воспринимать партнёра по сцене исключительно как персонажа.

Все вокруг говорили, что Чу Бэй — фанатик сцены. Он походил на прозрачный сосуд, лишённый собственного цвета, благодаря чему во время игры в нём могли отражаться самые разные, яркие души. И каждый раз, когда этот сосуд сталкивался с трудностями и потёртостями, он сбегал в мир игры, меняя маску и чужую судьбу, а прожив ту жизнь, возвращался обратно, чтобы разбираться с проблемами жизни реальной.

Но на этот раз всё было иначе. Сбежав туда, он лицом к лицу сталкивался с лицом, которое мерещилось ему в полуночных снах. Игра и реальность вдруг перестали быть двумя чётко разделёнными мирами: они наложились друг на друга, превратившись в сон наяву, где уже невозможно отличить правду от вымысла.

У сосуда появился цвет, и переливающаяся внутри душа со стороны казалась окрашенной в чужие тона — так было нельзя, это неуважительно по отношению к искусству.

Мысли Е Цзинсина, оказавшегося по другую сторону баррикад, удивительным образом совпадали с его собственными. Он испытывал даже большее давление, чем Чу Бэй: это был его дебют, ему отчаянно не хватало ни техники, ни эмоционального багажа, погружаться в образ и выходить из него было тяжело, а когда партнёром по сцене оказывался Чу Бэй, он и вовсе то и дело терял почву под ногами. Он не хотел смешивать личные чувства с работой, но поделать ничего не мог, оставалось только держаться на расстоянии, а для обсуждения сцен — в основном обращаться к режиссёру. Что же до обещанного стрима, то тут доля правды составляла тридцать процентов, а лжи — семьдесят: правдой было то, что он действительно обещал фанатам провести прямой эфир, а ложью — то, что это должно было случиться непременно сегодня вечером.

http://bllate.org/book/28381/3430504