Готовый перевод Dawn's Arrival Little Dove / Первый луч рассвета: Глава 13

Она не раскинула руки, просто без малейшего страха встала между шедшими вперед вооруженными людьми из радикальной народной группировки и упавшими детьми.

Она ничего не говорила, но ее отношение читалось в ее светло-янтарных глазах: хочешь идти дальше — пожалуйста, стреляй в нее, бросай в нее самодельную бомбу, переступай через ее труп.

И тогда произошло то, чего никто не ожидал: когда человек с первым ружьем, опасаясь случайного выстрела, задрал ствол вверх, стволы еще доброго десятка ружей в едином порыве тоже взметнулись к небу. Среди участников марша было немало альф, и стоило хоть кому-то попытаться применить подавление феромонами, как с десяток других тут же ответили собственными. Эта женщина и целая толпа застыли в таком противостоянии почти на минуту; за всю эту минуту никто не выстрелил и не зажег запрятанную взрывчатку. Все участники упустили лучший момент для отступления и в конце концов были схвачены подоспевшими силами Партии поддержания порядка.

Это был единственный случай уличных беспорядков за всю историю Западного округа №5, обошедшийся без человеческих жертв. Бесчисленные репортеры приходили в тюрьму к участникам, спрашивая, почему те в самый последний момент отступили от края пропасти. Организатор, говоривший по-китайски, в прямом эфире общенациональных новостей ответил: потому что она была так прекрасна.

Так прекрасна, что любой, кто видел ее, тут же задирал ствол ружья кверху и выдергивал чеку из взрывчатки; так прекрасна, что если кто-то пытался причинить ей вред, ты без малейших колебаний бросался вперед, чтобы защитить ее.

— Никакой другой причины. Окажись вы тогда на моем месте, ваша реакция была бы точно такой же, потому что она невероятно красива. — В китайской речи организатора отчетливо проступал акцент народа ни. Это был не первый его уличный бунт, но, говоря об этом, он вдруг закрыл лицо руками, и слезы неудержимо хлынули сквозь пальцы. На родном языке он каялся: — Что я наделал, что же я наделал?

Его искренние слезы сделали тот прямой эфир куда более пронзительным для каждого зрителя, чем любые покаянные речи участников беспорядков, подготовленные официальными СМИ. Такой же резонанс в отечественных и зарубежных кругах вызвала и та самая фотография: пусть и ограниченная качеством пикселей и плоским изображением, девушка из народа ни, вставшая между оружием и невинными детьми, казалась безупречно прекрасной для абсолютно всех. Шли открывающиеся пятидесятые годы, время, когда снимался фильм «Побег из Сибири», и тогдашний командующий лично нанес ей визит, чтобы из соображений безопасности перевезти ее в столицу. Перед ней тогда стоял выбор: либо раствориться в безвестности и продолжать танцевать в столичном национальном ансамбле, либо выйти вперед и внести свой вклад в защиту соотечественников на Западе и стабильность границ.

Она выбрала второе и произнесла речь на последовавшем за этим столичном съезде. В той же самой одежде и с теми же украшениями, что и на фотографии, она назвала всему миру свое имя. Самое обыкновенное имя народа ни — живи вы в Западном округе, вашу жену вполне могли бы звать Тарна, и вы сами могли бы назвать так свою дочь. Среди всех встречных женщин-альф, бет или омег обязательно нашлась бы хоть одна по имени Тарна.

— А слово Тарна на языке народа ни означает доброе сердце. Если перевести на китайский, Тарна — это совесть.

— Спрячьте свое оружие и взрывчатку, они могут принести лишь разделение. — Весь мир через объективы камер смотрел, как Тарна прижимает руку к груди, и слышал ее финальный призыв на родном языке:

— Не убивайте Тарну. Не губите совесть.

Таковы были заключительные слова ее речи. До нее лишь командующий мог в одиночку занимать ту трибуну и выступать с речами дольше получаса. В этом заключалась искренность правительства Партии поддержания порядка: с тех пор Тарна осталась в столице, обстановка на Западе благодаря ее присутствию разрядилась, а все больше молодых людей были готовы перевернуть страницу истории. Вместо того чтобы слепо, подобно старшему поколению, устраивать мятежи и теракты в жажде независимости, они стали реальным трудом созидать будущее Запада.

Ее появление поистине переломило ход событий. Мало того, что жители Запада вешали ее портреты в гостиных, благодаря за принесенный мир, — билеты на каждый спектакль с ее участием в столице раскупались подчистую. Даже Хэ Боянь, впоследствии избранный следующим командующим, в свое время ухаживал за ней. Однако Тарна оставалась равнодушна ко всем этим высокопоставленным чиновникам и в конце концов вышла замуж за молодого профессора столичного исторического факультета.

Но политическая обстановка в Объединенных штатах А изменчива как погода. На седьмой год после выхода на экраны фильма «Побег из Сибири» самолет, перевозивший цвет интеллигенции Объединенных штатов А, пропал с радаров над нейтральной зоной Западного округа №5. То был период самых напряженных дипломатических отношений между Объединенными штатами А и Североатлантическим Альянсом, и не пропади тот лайнер, его конечным пунктом назначения тоже был бы Североатлантический Альянс.

Однако правительство Североатлантического Альянса, прикрывавшееся лозунгами о свободе и правах человека, хранило по поводу этого самолета такое же молчание, как и власти Объединенных штатов А, и не ставило под сомнение версию официальных СМИ о случайной потере связи. И вот когда общественность дома и за рубежом уже была готова принять эту версию и предать самолет забвению, Тарна перестала появляться на столичных съездах, и люди с опозданием осознали: оказывается, ее муж находился на том самом разбишемся три года назад лайнере. Теперь исчезла и она сама, оставив записку: раз правительство не может отыскать тот самолет, она отыщет его своими силами.

Ее исчезновение положило конец западному миру и стабильности. Стоило лжи и теориям заговора распространиться, как экстремизм вновь поднял голову, лишив жизни бесчисленных Тарн в череде мятежей. Все они были прекрасны — среди женщин народа ни не бывает некрасивых. Такая красота лиц имеет некие общие черты в строении черт, заставляющие Цзянь Чэнси в полузабытьи вспоминать Гао Синье с точно таким же высоким носом и глубоко посаженными глазами.

— Позже на границе снова вспыхнул мятеж, и цены на янтарь росли год от года. Все, что есть в моем магазине, — это довоенные запасы, так что можно сказать, я нажилась на войне, — старушка снова улыбнулась. — Но моя дочь училась на медсестру и в силу юности не понимала, что такое ужасы войны. Будучи омегой, она непременно захотела отправиться на фронт, захотела стать героиней. Когда я только что увидела твои глаза, я сразу вспомнила о ней.

— У тебя такие же чистые, как янтарь, глаза, молодой человек, — произнесла она. — Только припыленные, временно утратившие блеск. И твои феромоны мне тоже очень нравятся: они такие легкие, будто закаленные в испытаниях.

— Я на самом деле… — Цзянь Чэнси замер в трепетном смущении. Ему хотелось сказать, что у него вообще нет железы, а те феромоны, что она уловила, скорее всего, исходят от обычной акварельной краски — он каждый день помогает младшим ученикам смешивать цвета, и на нем вечно остаются следы.

Старушка доброжелательно улыбнулась, достала янтарное ожерелье и попыталась надеть его на Цзянь Чэнси. Тот немедленно отступил на шаг и сбивчиво отклонил ее добрый жест.

— Мне просто показалось, что оно тебе идеально подойдет, — старушка не стала настаивать и продолжила рассказывать об украшении: — Эти янтарные бусины совсем мелкие, поэтому они гораздо дешевле остальных.

— Но такую цену я точно не потяну… — Цзянь Чэнси запнулся, а затем спросил: — Вы хотите сказать, что мелкие изделия стоят дешевле?

Старушка кивнула.

— Тогда… — он указал на шкаф у стены. Хозяйка подошла вместе с ним, открыла витрину ключом и достала маленькую коробочку. Сначала Цзянь Чэнси испытывал самые светлые надежды, но, заглянув на дно коробочки, его плечи всё же опали.

— У вас отличный вкус, это золотой янтарь, одна из самых дорогих разновидностей, поэтому, несмотря на миниатюрность, он вдвое дороже других изделий такого же размера. Тебе так сильно нравится? Ты ведь до этого так долго стоял на улице — неужели влюбился с первого взгляда именно в эти запонки?

Услышав эти слова, Цзянь Чэнси замер. До самого возвращения домой этот образ неотступно роился в его голове. Стоило ему толкнуть дверь, как он тут же перестал жалеть о том, что не поддался импульсу и ничего не купил: его маленький барашек вовсе не спал, а завидев хозяина, тут же зацокал копытцами и принялся кружить вокруг него. Улегшись на кровать, он прижал Хобао к груди, думая о том, что найти жилье на первом этаже всё же важнее, чем покупать запонки, которые некому подарить — ведь чьи именно глаза вспомнились ему при виде тех изящных миниатюрных золотых самородков, он и сам прекрасно знал.

Да и тому человеку наверняка подобные вещи были без надобности.

Одной рукой поглаживая засыпающего барашка по спине, Цзянь Чэнси достал старый телефон. Контактов в его записной книжке было совсем немного, номер Гао Синье по-прежнему значился на первой странице. Палец задержался на этом имени, затем скользнул вверх и отпустил экран. На следующий день он снова отправился на работу в студию; те двое художников прибыли в Восточный пятый район уже несколько дней назад и помимо участия в мероприятиях фестиваля искусств давали лекции студентам в некоторых вузах. Цзянь Чэнси отвечал за синхронный перевод, так что даже вечерние лекции требовали его присутствия.

По окончании он проводил гостей до отеля, а затем сел на автобус. На этот раз он выбрал маршрут с пересадкой и перед возвращением домой заехал в одно место. Когда он вышел из того магазина, небо еще не успело полностью потемнеть, и он решил пройтись пешком. Солнце сегодня стояло невероятно алое, по мере его движения медленно опускаясь за далекие холмы, а поднявшийся холодный ветер норовил забраться под воротник. Цзянь Чэнси запахнул пальто плотнее и коснулся места, где когда-то была вырезана железа; в последнее время он думал о том, что через несколько дней все же придется заглянуть в больницу. Раньше это место просто зудело, теперь же периодически ныло, а однажды ночью он проснулся оттого, что все тело пылало, а шея сзади невыносимо опухла. Он никогда не видел собственной медицинской карты — всё, что касалось его желез, ему рассказал тюремный врач, когда он лежал на больничной койке, свернувшись калачиком на боку, а зародыш в его чреве приносил с собой лишь страх. Если этому ребенку и суждено было появиться на свет, он явно не останется рядом с ним, а его будущее будет столь же пустым и туманным, как его собственное.

Этот страх перед завтрашним днем неотступно преследовал его, натягивая нервы до предела. Его родители уже знали о его беременности, но навестить по-прежнему не могли; он лежал в одиночестве в огромной больничной палате, а позади него сидела альфа, чьи феромоны излучали такую подавляющую мощь, что он не смел даже обернуться.

— Прошу прощения, он не может навестить вас сейчас, но по правилам вам запрещены любые прямые контакты.

Это была женщина-альфа, чей ровный голос несли в себе печать перенесенных бурь и жизненного опыта. Она назвала себя подчиненной биологического отца ребенка и сказала, что пришла передать письмо.

— Он очень переживает за этого ребенка, — альфа, казалось, осталась недовольна собственными словами, и тут же добавила: — Нет ни единой альфы, которой было бы все равно.

— Если ты родишь, этот ребенок сможет купить тебе свободу.

Все ее слова звучали сухо и официально, напрочь лишенные каких-либо эмоций. Увидев, что Цзянь Чэнси никак не реагирует, она умолкла, поднялась и направилась к выходу. Лишь когда ее феромоны окончательно рассеялись вслед за ее уходом, Цзянь Чэнси набрался смелости приподняться на кровати. Та альфа говорила, что принесла письмо, но на тумбочке не оказалось никакого конверта — лишь сложенный пополам лист бумаги.

Он явно был вырван из какого-то блокнота, так что один край оставался неровным и мохнатым. Развернув его, Цзянь Чэнси не обнаружил там ни обращений, ни подписи — лишь две строчки, набросанные спешным, неразборчивым почерком: я сделаю все возможное, чтобы твоему ребенку было хорошо.

Он шагал по узкому переулку, а зажатая в кармане маленькая коробочка уже намокла от холодного пота, выступившего на ладонях.

http://bllate.org/book/28345/3427136