Готовый перевод The Little Sapling's Soliloquy / Тайная жизнь господина из книжной лавки: Глава 7

Черт бы побрал эту вашу святую волю. Юй Цзюцзэ не смел допустить, чтобы стоявший в дверях императорский посланник услышал те пять слов, что он только что высказал, и был вынужден понизить голос, злобно и яростно выругавшись про себя.

Чэн Чжуму неподвижно смотрел на деревянный Императорский указ в руках императорского посланника, застывшего у входа. В глубине его глаз промелькнула насмешка. Выпрямив спину, он наотрез отказался опускаться на колени и холодно произнес:

— Я и есть учитель Книжной обители Ваньчжу Чжэн Чжуму. Принимаю указ, господин посланник, зачитывайте.

Мнение Императора Шуньминя наследует небесный порядок, государь принимает его. Учитель Книжной обители Ваньчжу Чжэн Чжуму в ночь на синю-синью день гуймо двадцать седьмого года Цзяньнин совершил дерзость: позволил себе высокопарные речи, оскорбил возницу, повредил колесо повозки и отказался возместить ущерб, отчего Император Шуньмин воспылал праведным гневом…

Дочитав до середины, императорский посланник бросил взгляд на Чжэн Чжуму. Каждое его слово звучало резко и отрезвляюще.

Юй Цзюцзэ вскричал в сердцах:

— Разве я не возместил ущерб?! Да как вы смеете подделывать указ Канцелярии Мэнься-шэн, какая наглость!

Чжэн Чжуму произнес:

— Возместили вы или нет — это ничего бы не изменило. Все эти обвинения — лишь повод, чтобы разграбить академию.

Императорский посланник пропустил их слова мимо ушей и продолжил чтение.

Присутствующие мгновенно всё поняли: тот самый скряга-возник побежал жаловаться на них, используя этот предлог.

В этот момент все мысленно прокляли предков этого возницы до колена седьмого, бессчетно желая скорой гибели ему самому и его потомкам.

Однако вслух никто ничего не произнес — мало ли что. Вдруг брякнешь что-то лишнее, прервешь чтение императорского посланника, и какая еще напасть обрушится на их головы в следующее мгновение?

Чжэн Чжуму словно предчувствовал, что именно должно случиться сегодня. Он держался так, будто уже давно внутренне подготовился ко всему, и его вид был куда более невозмутимым, чем у любого из присутствующих.

Чжэн Чжуму взглянул на дверь комнаты Хэ Ицзюня. Едва тот вышел наружу, как Чжэн Чжуму извлек из рукава два свернутых листа тонкой бумаги и краем листа легонько коснулся запястья Хэ Ицзюня.

Хэ Ицзюнь всё понял и принял сверток.

Стражники не заметили этот маленький сверток, который Чжэн Чжуму передал ученику. Они стройными рядами вошли во дворовые ворота и выстроились ровной шеренгой вдоль стены.

Застыв спиной к стене и не шевелясь ни единым мускулом, они выглядели поистине внушительно.

За стенами академии раздался такой же четкий топот ног, и после этого окрестности наполнились лишь мерным, чеканным звучанием зачитываемого указа.

Хэ Ицзюнь протиснулся в самую гущу людей и украдкой развернул бумагу.

И в этот самый миг мысли в его голове словно замерли.

В ушах все еще звенел голос императорского посланника. Он отчетливо слышал каждое слово и прекрасно понимал смысл написанного.

Но тело его словно окоченело, в голове стоял сплошной гул, и ему казалось, что он в любой момент может рухнуть на землю.

Этими двумя тонкими листками бумаги были экзаменационный пропуск и анкетные данные Хэ Ицзюня, необходимые для участия в предстоящем провинциальном экзамене и подтверждающие его личность.

Как учитель, Чжэн Чжуму хранил эти документы у себя, пообещав вернуть их перед самым экзаменом, но теперь он отдал их раньше времени…

Сердце Хэ Ицзюня сжалось от боли, и он подумал:

— Как такое возможно? Не может быть! Я ведь столько времени живу рядом с господином Чжэном, и он никогда не говорил, что однажды покинет академию. Нет, это бред, всё это какая-то ложь…

Императорский посланник продолжал:

— В первый день экзамена хуэйши сей ученик прибег к мошенничеству и получил звание гунши. Император Шуньмин в гневе потерял рассудок; впрочем, сожалея о том, что сей ученик не подлежит суду, возвысить роду Чжэн — временно помиловать. Сжечь Книжную обитель Ваньчжу, опечатать помещения, предать смерти род Чжэн.

Императорский посланник дочитал вторую половину указа, и на мгновение воцарилась абсолютная тишина.

Услышав приговор, несколько стражников направились обыскивать жилые комнаты — по одному человеку на каждую.

Остальные же во дворе так и остались стоять неподвижно, не в силах ничего поделать, с лицами, искаженными полнейшей безысходностью и тоской.

Никто не мог поверить, что всё происходящее наяву и услышанное ими — чистая правда.

Увидев это, Юй Цзюцзэ почувствовал, как у него зашлось сердце и затрепетали веки. Ему до смерти хотелось остановить время, не дать событиям развиваться дальше, и он, не выдержав, истошно завопил:

— Прекратите! Это я затеял историю с оскорблением возницы и отказом платить! Всё началось из-за меня и из-за меня же закончилось! Учитель Чжэн за весь вечер даже не заглядывал в лекторий, в чем его вина?!

— С какой стати вы возлагаете всю вину на учителя Чжэна?! Если у вас есть хоть капля мужества, идите за мной! Моя плоть послужит вам пищей, а кости — костром!

Юй Цзюцзэ сорвал голос.

Его крик звучал так, будто вырывался из раскаленных добела железных недр — достаточно мощный, чтобы расколоть небесный свод. Твердый и несгибаемый, он потрясал самые души и вызывал глубочайшее уважение.

Императорский посланник невольно приподнял бровь. Медленно свернув императорский указ, он на мгновение задержал взгляд на Юй Цзюцзэ, затаив в глубине глаз какое-то непостижимое выражение.

Словно собирая воедино готовый выплеснуться гнев.

Но Юй Цзюцзэ ни капли не испугался. Уставившись на императорского посланника, он сверкнул глазами, в которых горел яркий свет.

Видя, что Юй Цзюцзэ ничего не боится и заговорил первым, остальные ученики разом поняли, как им следует поступить.

Их тела наполнились силой и решимостью. Шагнув навстречу императорскому посланнику, они наперебой принялись спорить с ним.

Голоса учеников сливались в единый мощный вал, перекрывая друг друга, пока они не сорвали голоса.

Все говорили наперебой.

Звуки слились в сплошной хаотичный шум, от которого у пролетавших мимо птиц возникало непреодолимое желание зажать уши.

— Вы ни в коем случае не смеете сжигать академию! Я учусь здесь с самого детства, и всем сердцем привязан к этому месту, его невозможно разрушить!

— Пусть академия сгорит, но учитель Чжэн не должен умирать! Он учит меня уже три года, я бесконечно благодарен ему и безмерно ценю его заботу, поэтому я не позволю ему умереть!

Лицо императорского посланника помрачнело еще сильнее. Не желая слушать ни единого слова, он с раздражением шагнул вперед и ударом ноги сшиб стол, стоявший в самом центре двора.

Вещи с громким стуком разлетелись во все стороны: что-то разбилось, что-то покатилось по земле, создавая раздражающую какофонию.

Если бы здесь присутствовал посторонний наблюдатель, то, глядя на то, как взмахивает ногой посланник, он бы наверняка почувствовал фантомную боль в собственных пальцах ног.

Но чиновник был глух к чужим чувствам. Возвысив голос, он прокричал:

— Вы что же, вздумали идти против императорского указа?! Желаете разделить участь изменника Чжэн Чжуму и претерпеть смертную казнь?!

Вокруг стоял невообразимый гам, но Чжэн Чжуму стоял неколебимо, словно сосна на скале, оставаясь абсолютно глух к происходящему.

Яростно ткнув пальцем прямо в нос Чжэн Чжуму, посланник злобно и скверно выкрикнул:

— Не может быть, чтобы Книжная обитель Ваньчжу за какие-то три года выпустила столько гунши! Если ученики жульничают на экзаменах, вина падает на учителя! Он виновен, он преступник! Что еще скажет Чжэн Чжуму перед смертью?!

Сказав это, посланник опустил руку.

С бесстрастным лицом Чжэн Чжуму завел руки за спину и с легкой насмешкой в голосе медленно произнес:

— А если вспомнить твои собственные экзамены — какими путями ты сам стал императорским посланником? Неужели тоже благодаря защите предков и наследственным привилегиям?

Его слова еще не затихли в воздухе, как посланник со всего размаха врезал кулаком прямо по лицу Чжэн Чжуму.

Чжэн Чжуму откинул голову, а когда снова посмотрел на чиновника, в уголках его алеющих губ заиграла улыбка.

Стиснув зубы так, что побелели десны, посланник прошипел сквозь них, до предела раскаленный гневом:

— Тьфу! Старый хрыч, смеет сопротивляться указу! Смеет утверждать, что сам Сын Неба заблуждается! Помогал ученикам мошенничать и до сих пор отпирается — бесстыдства в тебе столько, что и лица не осталося!

Не успел он договорить, как в ответ схлопотал увесистый удар в лицо.

Этот удар нанес Хэ Ицзюнь.

Звук от удара получился куда более резким и громким, чем тот, с которым посланник только что ударил Чжэн Чжуму.

Потирая кулак, Хэ Ицзюнь произнес:

— Я как раз сделал твою физиономию еще более опухшей. Если тебе так нужна приличная рожа, можешь попросить у учителя Чжэна, пусть он одолжит тебе свою.

Лицо посланника и впрямь распухло от удара Хэ Ицзюня. Широко вытаращив глаза, тот проскрижетал:

— Мелкий щенок! В указе сказано, что вас самих убивать не велено, но это не значит, что мы не донесем на вас по возвращении! Сейчас умирает Чжэн Му, а в следующий раз умрете все вы!

— Не вздумайте из-за одного человека губить жизни остальных учеников! Запомните: мы непременно доложим об этом наверху, так что не сомневайтесь!

Голоса спорящих учеников начали понемногу стихать.

Любивший пошуметь Юй Цзюцзэ тоже умолк. Хотя в его душе клокотали целые потоки слов, высказать их он уже не мог.

Потому что все они наконец трезво осознали суровую реальность.

Раз императорский указ издан, изменить его уже нельзя, и сколько ни кричи — толку не будет.

В этот момент из кабинета Чжэн Чжуму торопливо вышел один из стражников.

В руке он сжимал полотно с каллиграфией, висевшее на стене кабинета. Развернув его перед императорским посланником, он продемонстрировал четкие чернильные иероглифы на белом фоне.

Сдержанным тоном стражник доложил:

— Этот человек, Чжэн Чжуму, дерзнул переписывать запретные Тексты на шелке, оставленные прежним правителем-тираном.

Толпа ахнула: !!!

— Тексты на шелке давным-давно объявлены вне закона. По законам империи, переписавший их, а также члены его семьи и те, кто делит с ним кров, не подлежат погребению в целости тел. Чжэн Му вынашивал зловещие замыслы и питает преданность к павшему тирану, его преступление непростительно.

Хэ Ицзюнь был тем самым человеком, который делил кров с Чжэн Чжуму.

Если умрет Чжэн Чжуму, Хэ Ицзюнь тоже умрет.

Ученики широко раскрыли глаза, чувствуя, как внутри все холодеет от внезапного ужаса. На полотне отчетливо виднелись восемь знакомых, написанных твердой рукой иероглифов: Роса на рассвете не высохла, как смеешь взводить курок?

Истинный смысл этой фразы дошел до них только сейчас.

Хэ Ицзюнь тихо пробормотал:

— Вот оно что… Неудивительно, что никто из нас не мог понять смысл этих слов.

Лян Линь встревоженно окликнул его:

— И что нам теперь делать?! Ты же у нас такой умный, придумай же что-нибудь! Чего застыл?!

Хэ Ицзюнь ответил:

— Не шуми, я думаю.

Лян Линь отозвался:

— Ладно-ладно, я тоже подумаю.

Все ученики отчаянно пытались найти выход.

Императорский посланник чуть подался вперед, вглядываясь в каждую черту и каждый штрих на полотне, после чего внезапно рявкнул:

— Какая дерзость со стороны Чжэн Чжуму!

Чжэн Чжуму сохранял полное спокойствие.

Посланник вместе с чиновниками вошел в кабинет Чжэн Чжуму, чтобы продолжить обыск.

Чжэн Чжуму последовал за ними.

Хэ Ицзюнь опередил Юй Цзюцзэ и тоже шмыгнул следом.

В кабинете стоял старый деревянный шкаф.

Дверцы шкафа распахнулись, и оттуда на пол ссыпалась целая пачка писем.

Наклонившись, императорский посланник поднял одно из писем и развернул его.

Затем второе, третье…

Почерк во всех письмах был абсолютно одинаковым — очевидно, написанных рукой одного и того же человека.

Все они принадлежали кисти Чжэн Чжуму.

Какие-то письма обрывались на полуслове, так и оставаясь незаконченными.

Другие были дописаны до конца, но в строках виднелись следы исправлений.

Короче говоря, среди них не было ни одного безупречного.

http://bllate.org/book/28290/3419272