Она тоже вызывает жалость, даже в канун Нового года работает сверхурочно.
В этой городской семейной драме, похожной на бесконечный лабиринт-призрак, Ван Миншуй никогда не чувствовала себя одинокой. Она осторожно и робко пыталась прорубить уголок уединенного мирка вдалеке от суеты —
лишь бы нашлось место, где можно преклонить голову.
А кабинет семьи Ван определенно был достаточно безопасным местом. Он был просторным, пустым и вполне годился для того, чтобы укрыться в маленьком домике и жить своим укладом, не обращая внимания на зиму и лето, осень и весну.
Но в первый же канун Нового года после того, как Ван Миншуй покинула дом Ван, прошло всего четыре месяца, а ей вдруг показалось, что в этой безмятежной и уютной книжной комнате таится беззвучно расползающаяся мертвая тишина, от которой буквально перехватывало дыхание.
Ей пришлось расстегнуть несколько пуговиц на воротнике рубашки, и лишь тогда она почувствовала, что дышать стало немного легче. Однако этого все еще было недостаточно. Зимой темнеет рано, на погруженном во тьму и не освещенном третьем этаже царил неразличимый полумрак. Ван Миншуй постояла еще немного и решила нарушить привычку, которой придерживалась столько лет, — спуститься вниз пораньше.
Только она ступила на второй этаж, как до нее донесся знакомый женский голос — это была дочь старшего дяди Цици.
— Маленькая тетушка, Миншуй все еще не собирается делать операцию? — говорила Ван Ци. — Мой парень — специалист по кардиохирургии. В прошлый раз я как раз рассказала ему о ситуации Миншуй, и он сказал, что с таким состоянием, как у нее, нельзя затягивать. Если тянуть дальше, то всякие сердечные недостаточности, эндокардиты — все это вполне возможно! Сейчас ей так опасно находиться в таком положении.
Шаги Ван Миншуй замерли.
Следом снизу раздался голос Ван Мэйлинь. На мгновение Ван Миншуй взмолилась про себя, чтобы второй дядя, старший дядя, Тунтун или бабушка Жэнь — да кто угодно! — прервали Ван Мэйлинь. Однако, как и в любой из моментов за последние восемнадцать лет, ее желание в очередной раз не сбылось.
Донесся суровый голос Ван Мэйлинь, в котором звучало крайнее удивление:
— Ты завести парня успела?
Ладони Ван Миншуй покрылись липким холодом, пот выступил прямо на деревянных перилах. Прошло немало времени, прежде чем к ней вернулась чувствительность. Опираясь обеими руками о перила, она с трудом развернулась, собираясь вернуться обратно в кабинет.
Вдруг зазвонил ее телефон.
Установленная Лэн Жун милая мелодия с Пикачу запрыгала в лестничном пролете, и почти в тот же миг голоса внизу смолкли.
Впрочем, Ван Миншуй уже ничего не слышала. Она лишь с трудом карабкалась наверх, а датчики движения на стене зажигали один за другим светильники вдоль ступеней. Добравшись до третьего этажа, звонок наконец умолк.
Совсем обессилев, Ван Миншуй рухнула прямо на пол и с бесстрастным выражением лица уставилась на книжный шкаф, упиравшийся в самый потолок. Это были книги ее деда, хотя собирал их вовсе не он — прежнее собрание почти полностью погибло в годы потрясений, а то, что стояло здесь теперь, представляло собой груду пожелтевших страниц, воссозданных бабушкой по памяти, которую та бережно хранила в сердце.
Правда, самого хозяина этих книг она так никогда и не увидела.
Однако в глазах Ван Миншуй возвышавшийся шкаф казался шатким, а стоявшие на полках толстые фолианты громогласно требовали сорваться вниз и поглотить окружающую тьму.
Среди накатывающего головокружения Пикачу продолжал заливаться своей трелью.
Один раз, никто не ответил — тогда еще раз.
Наконец Ван Миншуй пошевелила пальцами. Даже не глядя, кто звонит, она механически поднесла к уху маленькую коробочку и нажала кнопку ответа.
— Кто? — бросила Ван Миншуй.
В ответ гнев Лэн Жун прорвался сквозь провода и экран телефона:
— Столько раз тебе звоню, и все не берешь! Праздник на дворе, ты что, померла?!
Глава 17. Счастливое и мирное
Лэн Жун провозилась весь день, и только сейчас у нее выдалась свободная минута, чтобы хоть что-то проглотить. Тут она и вспомнила, что сегодня канун Нового года — день, когда, по идее, все семьи должны собираться вместе.
В квартире царил темный мрак. Лэн Сяомэй уже спала. Если взглянуть сквозь стеклянную дверь балкона наружу, соседние дома пестрели картинами всеобщего семейного счастья. И ради чего, интересно, люди на праздники намывают окна? Неужели для того, чтобы еще отчетливее демонстрировать свое счастье?
Лэн Сяомэй выписалась из психиатрической больницы всего несколько дней назад, и ее распорядок дня был еще относительно привычным. Вот только едва переваливало за шесть часов вечера, как она теряла способность хоть что-то есть, поэтому Лэн Жун приходилось готовить ужин около пяти, чтобы заставить маму съесть хоть крошку перед приемом лекарств.
За последние полгода эти мать и дочь впервые провели целую неделю относительно мирно, но на душе у Лэн Жун скребли смутные предчувствия. Лэн Сяомэй походила на миниатюрную метеостанцию: за редким затишьем неизбежно следовала буря, к которой дочь уже давно привыкла готовиться заранее.
И все же, когда эта буря разыгралась в самый безмятежный и мирный день года, Лэн Жун невольно охватило горькое недоумение.
С наступлением сумерек под окнами то тут, то там начали раздаваться редкие хлопки петард. Детвора, воспользовавшись тем, что родители объявили всеобщую амнистию, с криками и визгами запускала летающие во все стороны «Гатлинги» и «Звездные дожди».
Лэн Жун только-только расставила еду на столе, как Лэн Сяомэй, уже сидавшая рядом, спокойно произнесла:
— А почему ты не позовешь папу к ужину?
— Сейчас придет, — с деланной уверенностью ответила Лэн Жун и присела за стол. — Давай пока поедим вдвоем.
Но Лэн Сяомэй упрямо допытывалась:
— Это его кто-то опять звал выпить? Позвони-ка, спроси.
Лэн Жун ничего не ответила. За всю эту неделю Лэн Сяомэй ни разу не упомянула «папу», и Лэн Жун уже почти отвыкла отвечать на этот заезженный сотни раз вопрос.
В столовой стояла тишина. За окном в ночное небо со свистом взмыла ракета фейерверка.
После короткой паузы Лэн Сяомэй внезапно вскочила на ноги и быстрыми шагами принялась нарезать круги по гостиной. Безуспешно поискав глазами то, что ей было нужно, она в два шага подскочила к дивану и принялась рыться в пальто и сумочке Лэн Жун.
— Где телефон? Куда делся наш телефон? Дай мне телефон, я спрошу, почему твой папа до сих пор не вернулся!
Лэн Жун сидела под светом потолочной лампы неподвижно, словно изваяние. Память у нее была на редкость цепкой: еще мгновение назад ей казалось, что она почти забыла обо всем этом, забыла, какой бывает Лэн Сяомэй в приступе, но в то же время она ненавидела себя за пугающую ясность ума. Она знала, что дальше все — каждая сцена, каждое движение — пойдет строго по «плану»: не добившись своего, Лэн Сяомэй начнет кричать, царапаться, бить по щекам себя и всех, кто окажется поблизости, а Лэн Жун придется броситься вперед и попытаться силой заключить ее в объятия.
Как хорошо, что ее мама проявила понимание и заболела только тогда, когда дочери исполнилось пятнадцать — иначе как бы справилась тогда еще совсем юная Лэн Жун?
Дальше неизбежно последует этот замкнутый круг издевательских диалогов: во всем подозревающая Лэн Сяомэй станет воспринимать любые лекарства как яд, и их придется уговаривать, обманывать, а то и силой вливать ей в горло. Больше всего в этой череде событий Лэн Жун не понимала одного: почему современная, стремительно развивающаяся медицина до сих пор не изобрела жидкий кветиапин?
Лишь когда этот привычный ритуальный сценарий завершился, когда Лэн Сяомэй постепенно успокоилась и погрузилась в забыбытье, Лэн Жун погасила свет в спальне, вернулась в гостиную и под тусклым желтоватым светом обеденной лампы принялась с каменным лицом убирать хаос, оставшийся на столе и на полу, — только тогда она вспомнила, что сегодня и впрямь канун Нового года.
Неудивительно, что вокруг так много фейерверков.
Лэн Жун умирала от голода, но, словно заразившись от Лэн Сяомэй, не испытывала ни малейшего аппетита. Достав ключи, она отперла замок балконной двери, и ее тут же обдало плотным облаком морозного воздуха с запахом пороха. Прислонившись к балконным перилам, она вытащила из стоявшего рядом шкафчика пачку сигарет марки «Хуанхэлоу», пролежавших там неизвестно сколько лет и принадлежавших Лэн Байши.
При жизни ее отец страдал и диабетом, и гипертонией, но сколько бы его ни уговаривали, все предупреждения влетали в одно ухо и вылетали в другое — он все равно то и дело прятался на балконе, чтобы покурить. Казалось, в этом секрете они с дочерью были сообщниками... а может, и Лэн Сяомэй тоже знала об этом?
Лэн Жун не ведала.
Щелкнув белыми от холода пальцами на простуженном ветру, она чиркнула старой зажигалкой, и та выпленула крошечный оранжевый язычок пламени.
Лэн Жун даже удивилась: она никак не ожидала, что эта вещь еще работает. Прикурив сигарету «Хуанхэлоу», которую Лэн Байши так и не довелось выкурить, она молча наблюдала, как завитки дыма поднимаются вверх, пока резкий северный ветер не подхватывал их и не рассеивал во тьме.
Именно в этот момент она и принялась звонить Ван Миншуй.
Гудки шли впустую — трупку не брали. Руки Лэн Жун слегка озябли, но она механически нажала на вызов снова — и опять тишина.
Ее охватило раздражение. Отодвинувшись от перила, она затянулась горьким на вкус «Хуанхэлоу» прямо на ледяном ветру — курить было ужасно противно, зато пальцы обрели прежнюю твердость.
Еще раз.
На этот раз ответили.
Голос Ван Миншуй звучал чисто и знакомо. На ее лице застыло точно такое же выражение, какое было у Лэн Сяомэй несколько часов назад, и в интонациях угадывались те же нотки. Она лишь спросила:
— Кто?
В ту секунду Лэн Жун показалось, что тлеющий табак «Хуанхэлоу» уже добрался до кончиков ее пальцев.
Ярость вспыхнула от алого огонька сигареты, побежала по руке, ударила в грудь, заполнив ее до отказа, и она почти прокричала:
— Столько раз тебе звоню, и все не берешь! Праздник на дворе, ты что, померла?!
На том конце провода воцарилось двухсекундное молчание.
— Верно, я сейчас в загробном мире, — отозвалась Ван Миншуй. — Как тебе вообще удалось дозвониться?
— ... — Лэн Жун потеряла дар речи.
Наклонившись, она затушила остаток сигареты о перила и произнесла с тяжелым вздохом:
— Праздник на носу, не говори таких зловещих вещей.
— ...По-моему, первой это сказала ты.
Все еще прижимаясь спиной к стене кабинета, Ван Миншуй погрузилась в абсолютную темноту. Бросив взгляд в сторону лестницы, она различила слабый отблеск света, падающего снизу. В Новый год не положено говорить дурного — это само собой разумеющееся правило.
Но почему же фраза ты что, померла прозвучала так до боли близко и тепло?
Вдруг Ван Миншуй услышала доносящийся со стороны Лэн Жун шум ветра.
— Ты на улице?
— Угу, — ответила та. Обладая прекрасным зрением, Лэн Жун смутно разглядела через дорогу собравшуюся вокруг телевизора семью — на большом экране мерцал праздничный концерт. — А ты? Не смотришь новогодний огонек?
— Еще не ужинала, — тихо ответила Ван Миншуй.
Обе снова умолкли, а затем заговорили почти одновременно:
— Ты...
— Говори первой, — уступила Ван Миншуй.
Лэн Жун не стала отказываться.
Внизу несколько ребятишек разного возраста обступили вместе со взрослыми огромный, размером с коробку из-под молока, фейерверк. Дети постарше оттаскивали младших назад, а единственный взрослый почти плашмя лежал на земле, вытянув руку далеко вперед, чтобы поджечь фитиль. С каждым вздрагиванием она кричала Бегите!, и малыши бросались врассыпную, затыкая уши.
Однако попытка следовала за попыткой, а фейерверк все никак не взрывался. Дети начали возмущаться: они прыгали и скакали вокруг, наперебой требуя, чтобы им позволили поджечь опасный порох вместо взрослых, но их каждый раз водворяли на место.
И вот — очередной заход.
Лэн Жун со стороны наблюдала за этой сценой. Поначалу она хотела поделиться с Ван Миншуй забавной байкой, хотя в самом сюжете не было ничего особенного... но что еще оставалось сказать?
Все ее силы испарились в недавней перепалке с Лэн Жомэй. Если подумать, она ведь даже толком не знала, зачем вообще позвонила Ван Миншуй. Какая разница между Лэн Жун, которая в новогоднюю ночь в кругу чужой семьи заводит разговор о смерти, и человеком, который намеренно ищет неприятностей?
http://bllate.org/book/28270/3416861
Сказали спасибо 0 читателей