Готовый перевод Hunter's Pampered Widowed Brother / Охотник и его нежный вдовец: Счастье вопреки судьбе: Глава 9

Ланьлин обвела взглядом мешочек с деньгами на столе, а в ушах отдавался кашель отца — тяжелый, пробирающий до глубины души.

Она произнесла глухим голосом:

— Если он не захочет войти в мою семью зятем, живущим в доме жены, нам с ним не быть вместе.

После слов Ланьлин между троими воцарилось молчание. Солнце растопило залежавшийся на ветвях снег, капли одна за другой падали на землю, издавая мерный тикающий звук, и вскоре на мокрой почве образовались маленькие ямки.

— Я пойду поищу тебе кого-нибудь еще, поспрашиваю, у какой семьи найдется мужчина, готовый прийти зятем к тестю.

Спустя долгое время Тетушка Хуа поняла ее намерения, покачала головой, вздохнула и вышла со двора семьи Лань. Ланьлин сидела неподвижно, и лишь когда гостья отошла далеко, повернула голову к Цин-гэру, который щелкал семечки, и уныло произнесла:

— Иди-ка ты тоже домой, мои запасы семечек не выдержат такого поедателя.

Цин-гэр отложил семечки, виновато вытер руки платком — он заслушался и сам не заметил, как сгрыз целую гору.

Ланьлин цыкнула языком, зачеркнула пригоршню семечек, сунула их в платок Цин-гэру и легонько вытолкала за дверь.

Прошло еще несколько дней. Тетушка Хуа одна за другой приносила Ланьлин портреты трех-четырех мужчин на выбор, и в конце концов приглянулся парень из небольшой деревушки ниже по течению, неподалеку от Деревни Лю.

Мужчину звали Ян Гай. Семья его жила в крайней бедности, было у него четверо братьев, и ни у одного из старших не хватало денег на невесту. Он шел младшим, так что избежать участи вечного холостяка ему бы не удалось, а потому он решил «выдать себя замуж» в чужой дом.

Ланьлин выбрала время и съездила в их деревню. Навела справки: оказалось, Ян Гай нрава простого и кроткого, перечить людям сроду не смел, родителей почитал, да к тому же умел готовить. Деревенские только и хвалили его за доброе сердце. Вернувшись домой, Ланьлин передала тетушке Хуа, что решение принято.

Свадьбу назначили на десятое число следующего месяца. Сначала Цин-гэр недоумевал: к чему такая спешка, играть свадьбу за два дня до Нового года, ведь после праздника можно найти и более подходящее время? Но позже понял: дело в том, что папа Лань совсем сдал.

В ту ночь Цин-гэр как раз лег спать, не раздеваясь. Зимние ночи выдавались на редкость тихими, и за тонкой глинобитной стеной любое движение казалось громким и резким.

Услышав женский голос, Цин-гэр в тот же миг открыл глаза, соскочил с постели, распахнул дверь и бросился к дому Ланьлин, где у ворот столкнулся с шедшим широким шагом Ван Ляньюэ.

Они переглянулись, молчаливо сойдясь во мнениях. Ван Ляньюэ толкнул калитку, и Цин-гэр последовал за ним слева.

Ланьлин обнимала лежавшего на кровати папу Ланя и горько плакала, не зная, жив ли он еще. Цин-гэр, сколько ни бывал в этом доме прежде, видел папу Ланя впервые.

Комната оказалась небольшой, спали здесь на обычной тан-кровати. В изголовье все было аккуратно сложено, ватное одеяло сбилось в комок в ногах. Ланьлин прижимала к груди высохшего, похожего на скелет старика. Лицо того было пепельно-серым, кожа — грубой и дряблой; он тяжело хрипел, испуская бессвязные стоны.

Долгую болезнь не вылечить, годы лежания в постели неминуемо оставили тяжелый запах, и хотя Ланьлин ухаживала за отцом с предельным тщанием, Цин-гэр, переступив порог, невольно передернулся от подступившей тошноты. Он приложил руку к груди и, набравшись смелости, шагнул вперед.

Заметив, что грудь папы Ланя еще вздымается, он тут же с облегчением выдохнул.

— Я за лекарем, — бросил Ван Ляньюэ, задержав взгляд на больном. — Если в уезде лекаря не дозваться, пойду в деревню Синхуа к дедушке Гу, живо обернусь.

Дедушка Гу из деревни Синхуа слыл среди окрестных селений известным лекарем-бродягой. Городские эскулапы без звонкой монеты с места не сдвинулись бы, но у сельчан лишних денег не водилось, вот и обращались к дедушке Гу.

Никто не знал, у кого он учился, но кое-какое мастерство и впрямь водилось за стариком. Когда Ван Ляньюэ только вернулся сюда, старые раны от холодов дали о себе знать, ноги ломило невыносимо, но по совету старосты деревни он раздобыл у дедушки Гу несколько отваров, и боли удивительным образом утихли.

— Днем дедушка Гу уже заходил, велел готовиться к худшему.

Ланьлин преградила ему путь. Голос ее осип от слез, в каждом звуке слышались неизбывная тоска и безысходность.

— Пусть так. Столько лет за ним ухаживала, а теперь, когда этот день пришел, я даже чувствую какое-то облегчение.

Папа Лань лежал на постели, пальцы его судорожно вцепились в рукав одежды Ланьлин. Она вытерла слезы, склонилась над кроватью и опустилась на колени.

— Папа, что ты хочешь сказать? Дочь слушает.

— Спасибо... спасибо тебе, Лин-цзы... — Папа Лань с перебоями повторял одно и то же словосочетание. — Только жаль... не увижу, как моя Лин-цзы замуж выходит...

Ланьлин крепко сжала руку отца, и слезы из ее глаз потекли ручьем, не встречая преград.

— Выйду, папа, завтра же выйду! Живи, папа, живи, взгляни на мою свадьбу своими глазами, слышишь?

Папа Лань протянул руку, словно желая коснуться черных волос дочери, но сил не хватило, пальцы безвольно упали на постель и больше не поднимались.

*

В день похорон папы Ланя стояла ясная, погожая погода. Множество тетушек из деревни пришли помочь, поминальный стол накрыли богатый — на каждом стола красовалось по три мясных блюда. Казалось, все слезы Ланьлин иссякли в ту ночь: за три дня прощания с усопшим из ее глаз не упало ни единой капли.

— Любой на ее месте после стольких лет ухода перевел бы дух с облегчением.

Тетушки, споласкивавшая миски и протиравшая столы, завели разговор, и помогавший им Цин-гэр невольно прислушался.

— То-то и оно! Какая же Лин-цзы у нас дочерняя, а ведь столько лет тянуть за собой больного отца — страшная мука.

— Мука-то мукой, а теперь и радость придет. Слыдали? А ведь тот самый Лю Эрлан все еще ждет не дождется.

— Тьфу, и что толку просто ждать?

Тетишка Ши кивнула на мужчин, которые после сытного обеда шумно о чем-то толковали снаружи, и понизила голос:

— А вы видали этого паренька Ян Гая? Чуть свет притащил сюда гостинцы и крутился весь день без продыху, словно по собственному отцу убивается.

Из-за внезапной смерти папы Ланя свадьба Ланьлин и Ян Гая отложилась. Впрочем, помолвка еще не была оформлена окончательно, и теперь, когда случилось такое, вряд ли кто-то станет заикаться о свадьбе — за исключением разве что этого простофили Ян Гая.

— Не болтай лишнего, — подала голос та самая тетушка по имени Хуэйцзюань, что в тот день беседовала у реки с Ван Ляньюэ и тетушкой Ши.

— И то верно, еще вилами по воде писано. К тому же теперь... раз уж человек ушел, разве Ланьлин не вольна идти куда пожелает? Дальше ее ждет только сытая жизнь.

Другая тетушка вставила словечко, и двойной смысл ее слов поняли все присутствующие.

— Тетушка Цюся, — Ланьлин как раз подошла ближе, лицо ее после долгих хлопот выглядело осунувшимся. — Что бы ни случилось с моим отцом, у нас с этим Лю Эрланом больше нет будущего.

Пойманная с поличным тетушка Цюся улыбнулась и торопливо усадила ее рядом. Цин-гэр уступил место, поднялся, подхватил стоявший на печке чайник и принялся подливать воды в пиалы гостям.

— Конечно-конечно, тетушка именно это и имела в виду.

— И как звать этого мужа... из примаков? Который прошлой зимой в деревню пришел? — Тетушка Ши покосила глазами в сторону Цин-гэра, замеревшего на секунду, и перевела разговор на него. — Чего это он молчит весь вечер?

— Прошлой зимой и пришел, к старшему сыну Вана, забыла что ли! Едва переступил порог, как Ван Далао взял да преставился от его проклятия!

Не успел Цин-гэр раскрыть рот, как прямолинейная соседка выпалила ответ за него. Едва звук ее голоса затих, в комнате воцарилось гробовое молчание.

— Да, но Ван Далаo умер вовсе не от меня, — Цин-гэр поднял голову и прямо посмотрел на тетушку, голос его звучал тихо, но твердо. — Городской лекарь ясно сказал: у него давняя хворь была, со мной это никак не связано.

— Знаем мы, знаем, — Ланьлин взяла Цин-гэра за руку. — Ступай-ка проверишь, закончили они трапезу или нет. Если не доели, все равно выгоняй: ночь на дворе, а они до сих пор не работают, мастера только лодырничать!

Цин-гэр опустил голову, на сердце тяжело скребли кошки. Стоило заговорить о Ван Далао, как внутри поднималась невыносимая буря, и обжигающие горячие потоки воздуха едва не вырывались наружу.

— Хорошо, Ланьлин, я пойду наружу.

Стоило ему выйти, как тягостная атмосфера в комнате немного разрядилась. Тетушка Хуэйцзюань потянула болтливую соседку за рукав и пару раз шлепнула по локтю:

— Цин-гэр и так мыкается один, горемыка, а ты взяла да брякнула такое прямо ему в лицо!

— Да я что... язык-то привык болтать, чуть что — сразу срывается, — сообразив, что сболтнула лишнего, тетушка подняла руку и хлопнула себя по губам. — Ох, дурна моя голова, тьфу-тьфу-тьфу.

Выйдя за дверь, Цин-гэр увидел, что мужчины, еще недавно сидевшие кучкой, уже вовсю хлопочут по хозяйству. Во дворе остался лишь Ван Ляньюэ, прибиравший остатки застолья.

По идее, и сам Цин-гэр должен был помогать — росту он немалого, да к тому же служил в армии, сил у него хватало с избытком, но сельчане поголовно считали его калеку-мужа обузой и брать с собой не спешили.

— Чего вышел? На дворе холодно, ступай в избу, — заметив его, Ван Ляньюэ расплылся в улыбке. — Я тут сам управлюсь.

— Не хочу сидеть в той избе, я лучше тебе помогу.

Цин-гэр ответил с явной неохотой. Помогать этому увальню ему тоже не улыбалось, но оставаться рядом с тетушками тяготило еще сильнее.

Ван Ляньюэ, впрочем, ничего не понял, глуповато ухмыльнулся и протянул ему половую тряпку. Цин-гэр молча взял ее, наклонился и принялся тщательно вытирать стол.

Надетый на Цин-гэра верхний наряд был ему маловат, и при каждом наклоне обнажалась тонкая, гибкая талия. Полюбовавшись этим пару раз, Ван Ляньюэ вдруг почувствовал щекотку в носу и, проведя пальцем, обнаружил на нем кровь.

— Э? Стой, запрокинь голову! Неужто от сухости? С чего это кровь пошла?

Увидев это, Цин-гэр бросил тряпку, вытащил из-за пазухи носовой платок и попытался заткнуть нос Ван Ляньюэ. В этот момент тот тоже потянулся рукой, и их пальцы переплелись.

Кровь из носа Ван Ляньюэ хлынула с новой силой. Цин-гэр сунул ему в руку платок, резко отвернулся и снова принялся орудовать тряпкой на столе.

— Спасибо за платок. Я выстираю его и верну.

Ван Ляньюэ сжимал в ладони мягкий, пахучий лоскут, глаза его блуждали повсюду, не смея задержаться на Цин-гэре. Кадык его судорожно дергался, а кончики ушей побагровели до такой степени, будто с них капала кровь.

— Не нужно возвращать, просто выбрось его.

Цин-гэр пользовался этим платком уже давно, стоил он гроши, а раз уж отдал его этому громиле, то и забирать обратно не было никакого резона.

— Верну, обязательно верну.

Прижав платок к носу, Ван Ляньюэ отчетливо чувствовал слабый аромат османтуса. Пьянящий запах дурманил голову, лишая способности мыслить.

— Что вернуть? Ты что такое взял у Цин-гэра, что аж возвращать торопишься?

Вышедшая из избы Ланьлин как раз услышала конец фразы и с задорной усмешкой задала вопрос. Цин-гэр, испугавшись, поспешил заговорить первым, опередив Ван Ляньюэ.

http://bllate.org/book/27899/3381689