Готовый перевод Black Mountain Demon Seeks Immortality / Даос из Черной горы: Путь демона: Глава 14

Семнадцатая глава

С наступлением сумерек Го Цянь всё ещё не показывался, а Шань Янцзэ уже начал терять терпение. Слегка щелкнув указательным пальцем по Эссенции Черной Горы, он произнес:

— Уже стемнело, вылезай подышать воздухом.

Кто же знает, как духу положено дышать воздухом?

Не имея выбора, Го Цянь превратился в полоску сизого дыма и выплыл из Эссенции Черной Горы.

К сожалению, призраки не умеют краснеть. Шань Янцзэ долго и внимательно разглядывал Го Цяня: хотя лицо того по-прежнему оставалось мертвенно-бледным, взгляд блуждал из стороны в сторону, что, судя по всему, выдавало скрываемое смущение.

— Владыка… — Го Цянь замялся, не договорив. — Вы днем случайно… не были озабочены чем-то тяжелым? Почему вы всё время…

Го Цянь помнил, как однажды Владыка обронил, что лишь когда он погружен в глубокие раздумья, то невольно начинает сжимать что-нибудь в руке. Но сегодняшним днем этот кусок Эссенции Черной Горы не только согрелся от тепла его ладони, но и вовсе не остывал ни на минуту.

Шань Янцзэ мрачно вздохнул и ответил:

— Были, пожалуй, кое-какие заботы.

На этом Шань Янцзэ умолк.

Со стороны могло показаться, что Шань Янцзэ подбирает слова или тревожится, не зная, с чего начать, однако реальное положение дел обстояло немного иначе.

Если он прямо сейчас ляпнет что-нибудь вроде «тоскую по тебе безумно», не взбесит ли это духа до конца? Есть идея!

— Эх… — вздохнул Шань Янцзэ. — В прошлую Небесную Кару ты кричал мне в лицо о несправедливости Небесного Пути. Я долго размышлял об этом впоследствии.

Го Цянь, казалось, немного расслабился, выражение его лица перестало быть таким застывшим, из-за чего Шань Янцзэ даже почувствовал, что упустил отличную возможность. Впрочем, вопросы Небесной Кары и культивации действительно вызывали у него немало чувств.

— Ёжикам да лисам культивировать нелегко: с каждым новым прорывом мастерства на тебя обрушивается Небесная Кара. И неважно, стремишься ли ты к добру всей душой, питаешься ли растительной пищей из года в год или, подобно нам, вовсе чуждаешься мирской суеты — девять ударов молнии не минуют никого, — голос Шань Янцзэ постепенно затихал. — Изначально мы были горными зверями, чей век короче человеческого. Стоит лишь обрести разум и стать демоном, как приходится лицом к лицу сталкиваться с Небесной Карой, ниспосланной Небесным Путем, да еще и с преследованиями со стороны человеческих даосов. Скажи мне, кто с самого начала вынес решение, что демонам нет места в этом мире?..

Разговор принял несколько тяжелый оборот. Поразмыслив немного, Го Цянь утешил его:

— Владыка, за столько лет вы — единственный, кто смог взрастить духовное сознание прямо в горах. Я мертв уже почти тысячу лет, а вы — первый на моей памяти. Как говорится в пословице: когда Небо собирается возложить великую миссию на человека… Владыка, если вы продолжите упорствовать, то непременно найдете ответ на этот вопрос.

— Я хочу… — голос Шань Янцзэ неожиданно оборвался. Всё сказанное до этого было лишь мимолетными размышлениями после того, как он стал Владыкой Черной Горы, но накопившаяся тоска выплеснулась наружу, и в душе зародилось непреодолимое желание высказаться. — Я хочу быть человеком.

Никаких эпитетов, никаких наречий — всего лишь одна простая фраза, но произнесена она была так, будто на неё ушли все силы мира. Шань Янцзэ уткнулся лицом в ладони и тихо повторил:

— Я хочу быть человеком.

Изначально он был всего лишь заурядным даосом с большими амбициями, который изо дня в день помогал учителю отводить бедствия и менять судьбы людей, надеясь, что тот обучит его более глубоким техникам и талисманам. Жизнь его текла вполне счастливо, пока он не угодил в странное перерождение, превратившись в предводителя демонов.

Поначалу он боялся, что демоны всей горы раскусят его обман. Хотя истинная сущность Старого Демона Черной Горы излучала колоссальное давление и обладала высочайшей маной, а все горные демоны вместе взятые не смогли бы с ним тягаться, Шань Янцзэ в душе оставался человеком. При виде нечисти в глубине его сердца всё равно затаился страх: он не смел произнести ни слова, запечатывая всё внутри себя.

Только он укрепил дух, собираясь сменить имя и вернуться жить в человеческий мир, как грянула Небесная Кара. Хотя она предназначалась Старому Демону Черной Горы, горные демоны гибли один за другим, получали тяжелые увечья, а те немногие, что заслонили его своими телами, глубоко тронули Шань Янцзэ.

Хотя все эти демоны отличались чистым и добром нравом, а их боевая мощь зашкаливала, эмоциональный интеллект у них хромал на обе ноги. К тому же они беспрекословно почитали каждое его слово как священный указ, так что со временем оставшиеся на горе демоны незаметно для него самого стали его ответственностью. Как там говорится? Сладкое бремя — но добавь к нему слово «сладкое», а бремя всё равно останется бременем.

И хотя нынешняя жизнь постепенно входила в привычное русло, Шань Янцзэ по-прежнему страшился того дня, когда его демоническая сущность будет разоблачена, боялся, что ему придется вернуться в глухие горные леса и влачить существование вдали от людей. Поэтому, если разобраться, самой близкой и родной для него по-прежнему оставалась человеческая ипостась, и больше всего на свете он жаждал быть человеком.

Однако теперь то, что он стал демоном, являлось неоспоримым фактом. Сам Старый Демон Черной Горы неизвестно в какую щель провалился; Шань Янцзэ искал его изначальный дух по методам даосских школ, но компас не шелохнулся ни на йоту, что могло означать лишь одно: душа прежнего хозяина тела полностью и бесследно рассеялась.

Шань Янцзэ вот так, полудобровольно, полупринужденно смирился со своим новым статусом демона и ради собственного комфорта привел этих демонов в мир людей. Пусть здесь и чувствовалось легкое несоответствие, до сих пор все прекрасно адаптировались к своим новым ролям.

Го Цянь молча подплыл к нему и опустился рядом, не отягощая ложе ни единым граммом веса.

— Владыка, каждый призрак или демон хочет стать человеком. Даже прожив столько лет мертвецом, я всё равно мечтаю испить суп Мэн По и отправиться на перерождение, — утешал его Го Цянь. — Владыка уже обрел человеческий облик и ничем не отличается от обычных людей. Пробыв в городе столько дней, вы завели немало человеческих друзей, и никто не заметил ни единого изъяна. Из вас получился превосходный человек.

Я изначально и есть человек, — однако вслух этого он произнести так и не смог. В людях всегда сидит этакая дурная черта: когда самому паршиво, обязательно хочется затянуть за компанию и остальных. Поэтому Шань Янцзэ задал встречный вопрос:

— Тогда почему сам не идешь на перерождение?

На лице Го Цяня промелькнула тень боли, он покачал головой и ответил:

— Не знаю. Первые пару лет после смерти посланники подземного мира меня не трогали, а потом я невольно ступил на путь культивации, и они стали обходить меня стороной. — Поразмыслив еще немного, он добавил: — Пробыв призраком столько лет, я кое-что выяснил. Возможно, у меня в сердце осталась какая-то навязчивая идея, а может… мои кости кто-то использовал для каких-то целей…

Шань Янцзэ всё-таки был взрослым человеком, и способность к саморегуляции у него имелась: хандра накатывала быстро и так же быстро отступала. Почувствовав легкое пренебрежение к собственным попыткам выпытать у Го Цяня тайны, он тихо сказал:

— Ничего страшного, наша семейка демонов рано или поздно отыщет твои останки.

Слова прозвучали как-то двусмысленно: отыскать, чтобы снова отправить его на перерождение?

Поэтому Шань Янцзэ с праведным видом поспешил исправиться:

— Просто будет чертовски жаль растерять все твои нынешние успехи в культивации.

Го Цянь улыбнулся:

— Лишь отыскав останки, я смогу продолжить культивирование, иначе в сердце вечно будет жить тревога. — Его голос заметно посветлел. — Впрочем, раз уж Владыка только что упомянул о желании стать человеком, у меня на этот счет есть два способа.

Лицо Шань Янцзэ просветлело, и он торопливо бросил:

— Говори скорее!

Го Цянь намеренно решил потянуть интригу:

— Способы эти не сказать чтобы слишком сложные. При способностях Владыки придется, конечно, повозиться, но результат не заставит себя ждать. — С этими словами Го Цянь бросил на Шань Янцзэ взгляд, который тот истолковал не иначе как кокетливый косой прищур, и продолжил: — Во-первых, можно культивировать до состояния бессмертного.

Шань Янцзэ остался в недоумении и переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Подумайте сами: среди бессмертных есть те, кто вышел из людей, а есть и те, кто некогда был духом или призраком. Когда культивируешь до бессмертия, сам выходишь за рамки людей, демонов и призраков, и тогда уже не имеет никакого значения, человек ты или демон.

Эта реплика явно была шутливой, и атмосфера вокруг заметно потеплела. Шань Янцзэ с улыбкой спросил:

— А каков второй путь?

Он даже сам не заметил, как в его голосе прозвучали новые нотки.

Го Цянь стер с лица улыбку и произнес:

— Есть еще Куньлунь. По преданиям, там покоятся руины, оставленные божеством Паньгу. Отыскав их, можно исполнить три любые желания.

Шань Янцзэ тяжело вздохнул: ни один из этих двух путей нельзя было назвать надежным. Что касается первого — превращения в бессмертного, — то он в последнее время вообще старался не особо налегать на культивацию, да и восстановление маны Старого Демона Черной Горы вел исподволь, опасаясь, как бы сила не возросла слишком резко и следующая Небесная Кара не нагрянула раньше срока.

Судя по рассказу Го Цяня, когда тот явился сюда чуть более семи веков назад, Старый Демон Черной Горы как раз пережил одну Небесную Кару. Хоть в памяти Шань Янцзэ и не сохранилось моментов прохождения этой Кары, он прекрасно представлял, до какой степени мощи доходил Старый Демон в те времена.

Иными словами, стоило ему сломя голову броситься в культивацию — а способы имелись, Шань Янцзэ отлично владел базовыми даосскими талисманами, в сочетании с которыми тренировки давали бы двойной результат при половинных затратах, — как восстановление сил прежнего демона заняло бы от силы пару десятков лет, а то и меньше. И тогда, если исходить из прежних темпов прироста маны, по прошествии еще каких-нибудь двадцати-тридцати лет ему вновь пришлось бы встречать Небесную Кару.

Пока он не отыщет надежный способ укрыться от молний, Шань Янцзэ предпочитал не торопить события.

Что же до второго пути — Куньлуня… Легенд об этих горах ходило бесчисленное множество, самых разных толков, и поди теперь разбери, где на самом деле находится этот Куньлунь! К тому же утверждение, будто нахождение Куньлуня способно исполнить любые три желания, больше смахивало на байку для доверчивых детей или на распущенную кем-то умышленно ложь, за которой скрывались неисчислимые заговоры и интриги.

Впрочем… если задействовать всю его нынешнюю силу, на то, чтобы обшарить всё вокруг, уйдет в худшем случае пара лет. Зато потом можно будет раз и навсегда отбросить несбыточные иллюзии.

Глядя на блуждающее выражение лица Шань Янцзэ и понимая, что тот всё еще колеблется, Го Цянь заметил:

— Поверь, предания о Куньлуне возникли очень давно. С древнейших времен немало великих полководцев и правителей снискали там поистине колоссальную выгоду. Но горы эти всё же обитель бессмертных, следы их затеряны, и чтобы отыскать верную дорогу, нужна хоть какая-то капля предначертанной судьбы.

«Колоссальная выгода» — эти слова громко отозвались в ушах Шань Янцзэ.

Куньлунь — место из легенд, где, казалось, есть абсолютно всё. В даосских учениях оно и вовсе почиталось прародителем драконьих жип земли Хуася. Там находились Яшмовый пруд Си Ванму, персики бессмертия и даже эликсир бессмертия. Правда, с той поры минуло слишком много веков, и правду теперь не отличить от вымысла.

Но раз уж демоны стали живой и неоспоримой реальностью, кто знает, может, именно там отыщется способ совладать с Небесной Карой? Или по крайней мере удастся выяснить причину, по которой демонам заказан путь в людском мире. Шань Янцзэ мысленно разложил по полочкам оба названных Го Цянем пути: становиться бессмертным придется медленно и постепенно, а вот поисками Куньлуня стоило озаботиться уже сейчас.

Только вот… Шань Янцзэ покосился на сидевшего у края кровати Го Цяня. Изначально он планировал немного сблизиться с ним на романтическом поприще, а вовсе не изливать накопившуюся на душе тоску. Хотя, если подумать, он ведь никогда прежде не откровенничал так ни с кем из старых демонов — так что это, пожалуй, тоже можно считать прогрессом.

Сотворив показной вздох, Шань Янцзэ рухнул на кровать и умолк. Го Цянь, поверив этому спектаклю, забросил ночные прогулки при луне под раскидистыми ветвями и остался сидеть рядом на краю постели, молча разделяя его одиночество.

Красавец рядом, да только пролегла между ними непреодолимая граница инь и ян: ни коснуться, ни дотронуться. Пролежав так весь вечер с горьким чувством неудовлетворения, Шань Янцзэ обнаружил, что вся его хандра давным-давно превратилась в глухое раздражение.

На следующее утро, едва раздался первый петушиный крик, Го Цянь укрылся обратно в Эссенции Черной Горы. Шань Янцзэ стряхнул с себя остатки сна и вместе с Хуай Шу отправился с визитом в поместье Ци.

Хотя второй брат из семьи Ци уже съехал из усадьбы, Старший Ци всё еще опасался за него и хотел попросить знатока лично заглянуть туда, чтобы удостовериться: уж не осталось ли и впрямь и следа от тех злосчастных трупных масел.

Восемнадцатая глава

Шань Янцзэ наведался в поместье Ци во второй раз: в прошлый раз он проник сюда глубокой ночью и направлялся прямиком к старому господину Ци. Теперь же на дворе стояло раннее утро, и Старший Ци лично встречал гостя у ворот, расплывшись в улыбке:

— На этот раз прошу тебя осмотреть всё как следует.

В целом усадьба Ци походила на усадьбу Шань — типичный комплекс с внутренними двориками. Второй брат семьи Ци изначально занимал западное флигелевое помещение, но после раздела имущества съехал, и теперь эта часть дома пустовала.

Старший Ци привел Шань Янцзэ прямо туда. Со дня переезда Ци Лао-эр прошло всего несколько дней, и в комнатах царил легкий беспорядок. Стоило Шань Янцзэ оглядеться, как он тут же изрек:

— Денег в вашем роду не занимать, так что лучше бы сжечь всю мебель вместе с постельными принадлежностями. Огонь — лучшее средство для изгнания скверны, как раз выветрите дурные предзнаменования.

Старший Ци закивал, а шествовавший следом слуга с портативным набором туши и кисти тут же зафиксировал первый пункт: сжечь всё имущество в западном флигеле.

Шань Янцзэ повернулся к Хуай Шу, но та покачала головой:

— Ничего нет.

Однако Старший Ци всё еще выглядел несколько недоверчиво, и тогда Шань Янцзэ добавил:

— Если у тебя всё ещё скребут кошки на сердце, можешь в час восхода солнца распахнуть и снять все двери и окна в западном флигеле, а затем дать им прожариваться на солнце ровно семь дней.

Шань Янцзэ отлично понимал психологию таких людей: в слишком простые решения они верить отказывались, а потому подкинул условие:

— Если же посреди недели вдруг пойдет дождь или небо затянет тучами, отсчет дней придется начать сначала.

В разгар летней жары дожди с грозами гремели едва ли не каждый вечер — где уж тут сыскать семь дней без единой капли дождя? Только после этого Старший Ци просиял улыбкой, в которой сквозила легкая тень озабоченности.

Осмотрев западный флигель, Шань Янцзэ вместе со Старшим Ци вышел за главные ворота и велел:

— А теперь пройдемся от самого начала.

Четырехсторонний дворик семьи Ци имел трехъярусную структуру. В первом ряду располагались обращенные к северу комнаты: одна гостевая, три комнаты для служек-мужчин, одна комната для частных занятий с учителем и одна уборная. Шань Янцзэ обошел всё внимательно, но обнаружил лишь стандартную планировку без каких-либо аномалий.

В вопросах обустройства жилья базовые понятия были знакомы большинству, к тому же семейство вроде Ци, чей торговый оборот исчислялся огромными суммами, наверняка уже нанимало кого-то для консультаций по фэншуй, поэтому пространство для улучшений оставалось поистине мизерным.

Стоило переступить главные ворота, как перед глазами вырастала кирпичная стена-экра́н. У подобных стен имелось в основном три назначения. Первое — преграждать путь призракам: считалось, что бродящая вокруг нечисть, едва ступив во двор и увидав собственную тень, тут же пугается и сбегает. Оставим в стороне вопрос о том, зачем призраку вообще пугаться, если он способен просочиться сквозь стену, но в народе именно эта функция стены-экрана издавна считалась главной.

Однако в городе Хэйшань эта способность отгонять духов была заведомо бесполезна.

Вторая функция — скрывать происходящее внутри от посторонних глаз. Древние ворота сильно отличались от современных защитных дверей: они обычно стояли распахнутыми настежь, так что без этой стены прохожие могли бы заглянуть прямо во двор. Впрочем, усадьба Ци состояла из трех дворов, разделенных крытыми галереями и воротами с цветочными перекрытиями, так что на практике и эта польза сводилась к минимуму.

Ну а третья функция заключалась в том, чтобы подчеркнуть величие и внушить благоговение перед хозяевами дома — в простонародье это называется пустить пыль в глаза.

Заметив, что Шань Янцзэ замер перед стеной-экраном и долго вглядывается в нее, Старший Ци встревожился и поспешно осведомился:

— Что-то не так?

Шань Янцзэ покачал головой:

— В общем-то терпимо, но завтра-послезавтра я тебе её заменю.

Миновав первый двор через цветочные ворота, они вошли во внутренние покои. Здесь высились три строения: главные комнаты, где обитали старейшины рода — дедушка и бабушка Ци, восточный флигель старшего сына с семьей и западный флигель, который теперь решено было переделать с фундамента.

Помимо этого, во внутреннем дворе располагался небольшой сад, где росли финиковая и гранатовая деревья, призванные привлекать удачу, а также персик, предназначенный для подавления скверны и изгнания злых духов.

Шань Янцзэ кивнул, и Старший Ци радостно улыбнулся:

— Значит, здесь всё неплохо?

Однако, судя по прежнему опыту Шань Янцзэ, если не внести хотя бы парочку изменений, некоторые хозяева останутся недовольны — из принципа «за что уплачено». Поэтому, кивнув, он тут же покачал головой:

— Можно сделать еще лучше.

Это тоже было частью профессионального мастерства: заявлять, что прежняя работа была из рук вон плоха, означало ставить под удар чужой кусок хлеба, а поскольку все кормились в одной сфере, иной раз следовало оставлять соперникам хотя бы видимость приличий.

Осмотревшись, Шань Янцзэ вынес вердикт:

— Финиковую и гранатовую рощицы оставь, а вот персиковое дерево сруби и выкорчуй начисто. Потом приведешь со Старой Горы деревце хуай — софору, а рядом можно посадить гинкго.

На лице Старшего Ци промелькнуло сомнение:

— Софору? Разве подобает сажать такое дерево прямо во дворе?

Хуай Шу тут чем возмутилась:

— С чего бы это не подобает?! Самое большое дерево хуай на горе растет… прямо у нас в усадьбе Шань!

Старший Ци поспешно принялся оправдываться:

— Тьфу, я не это имел в виду! Я о самой Черной Горе. Все говорят: живешь у горы — кормишься от горы, живешь у воды — кормишься от воды… но вот Черная Гора эта — она какая-то с душком. Что ни принесешь с неё вниз, через пару дней бесследно исчезает. К тому же место вроде бы первоклассное по фэншуй, а стоить кого-нибудь там похоронить — по ночам непременно начинают бродить мертвецы.

Сам ты с душком!

Шань Янцзэ едва удержался, чтобы не наградить его свирепым взглядом, но сейчас шел рабочий час, и требовалось держать марку профессионала. Поэтому он лишь пренебрежительно махнул рукой:

— Пустяки, я потом лично проведу ритуал и выберу подходящее саженец. Черная Гора — благодатная земля, вот только обычным смертным тамошние сокровища не по зубам.

Эта фраза одновременно преподносила его как великого мастера и делала комплимент Старшему Ци, подчеркивая, что тот не чета простым смертным. Старший Ци тут же просиял и предложил:

— Пойдёмте, взглянем на мои покои.

Старший Ци занимал восточный флигель, насчитывавший в общей сложности пять комнат. В них они ютились вчетвером с женой, старшим пятнадцатилетним сыном и младшим пятилетним малюткой, в то время как дочь обитала в тыловой постройке позади главных покоев.

Строго говоря, тесновато. По пути в комнату Старший Ци, уже вполне сблизившийся с Шань Янцзэ, пояснил:

— Изначально я планировал пристроить сзади еще один внутренний двор, но теперь западный флигель освободился, и как только мы там всё приберем, оба сына переберутся туда.

Шань Янцзэ кивнул, машинально поднял с письменного стола пресс-папье, повертел его и бросил:

— Убрать.

Старший Ци приподнял бровь:

— Разве эта вещица не отгоняет злых духов?

— Отгоняет, не спорю. Только вот духов из могильных склепов, — в свою очередь парировал Шань Янцзэ. — Эта штука выполнена по подобию стражей по обе стороны погребального пути в гробницу. По-твоему, гоже ли ей украшать жилой дом?

Старший Ци виновато усмехнулся:

— Не ведал я...

Обойдя усадьбу Ци вдоль и поперек, Шань Янцзэ набрал добрых семь-восемь крупных перепланировок и с десяток мелких элементов декора, подлежавших замене.

Старший Ци остался крайне доволен. Особенно когда спустя два дня перед воротами нарисовалась телега, которую запряг осел необычайной силищи: на ней лежала черная, отливающая глянцем каменная стена-экран с высеченными облаками и летучими мышами, а также пушистое деревце софоры с мощной корневой системой.

Старший Ци поочередно оглядывал скарб и осла, ломая голову над дилеммой: забрать-то и стену, и дерево ему безумно хотелось, но и осла выпускать из рук не годилось. Экая отменная скотина — дорогу знает, да еще какая резвая! Вот бы заполучить её в качестве племенного производителя.

Черный Осел содрогнулся всем телом и, не дожидаясь, пока разгрузят товар, сорвался с недоуздка, дуруя прямиком к усадьбе Шань.

— Владыка, по-моему, от этого Демона Дерева Софоры столько мрачной холоди, что аж жуть берет. Давайте переселим её жить в боковой флигель!

— А ну пошёл вон! — правая рука Хуай Шу на мгновение обратилась в ветвь — сухую и корявую, — со свистом обрушившись на ослиный круп.

— Это же братоубийство, междоусобица, грызня в собственном доме, зачем же рубить своих же сородичей! — завопил Черный Осел свежевыученными фразами и с воплем спрятался за спину Шань Янцзэ.

Вообще-то умом этот осёл не обделен, но потакать подобным выходкам было нельзя. Шань Янцзэ ткнул в него пальцем:

— Марш тренироваться! Ты до сих пор не способен принять человеческий облик.

Затем он перевел палец на Хуай Шу:

— А ты почему до сих пор в виде сухой ветки? Ступай вымочись в колодце!

Дерево и осел одарили друг друга свирепыми взглядами, фыркнули и поплелись каждый в свою конуру. Шань Янцзэ тяжело вздохнул, потирая Эссенцию Черной Горы на груди:

— Ох, и хлопотная же это работа — быть Владыкой…

Шум вокруг семейства Ци поднялся нешуточный: шила в мешке не утаишь. Хотя раньше вину за болезнь старейшины рода свалили на доктора Чжана, на сей раз слишком многие стали свидетелями похищения собственного племянника, к тому же раздел имущества в семье Ци выглядел уж очень подозрительно. Младший сын жестоко пострадал, но на этот раз даже бабка, вечно потакавшая младшенькому, помалкивала в тряпочку — стоило лишь чуточку поразмыслить, как все ниточки вели к нему.

Жизнь Ци Лао-эра катилась под откос. Во-первых, никаких средств к существованию у него не имелось; во-вторых, привыкший с детства жить на широкую ногу, он не знал счета деньгам; а в-третьих, стоило настроению испортиться, как его неудержимо тянуло в игорный дом выплеснуть злость. В азартных играх девять из десяти проигрывали, и за короткий срок все сбережения улетели на ветер.

Разумеется, здесь не обошлось и без усилий Старшего Ци: едва не погубить собственного племянника — такое прощать было нельзя. К тому же стоило вспомнить, какими грязными методами тот действовал, сговорившись с чужаками и привязав племянника под мостом — это ведь пострашнее перерезания горла будет!

Не обладай Шань Янцзэ столь выдающимися способностями, мальчишку так и заморили бы голодом, жаждой и страхом под мостом, и, превратись он в бесплотный скелет, его бы еще долго не нашли!

Ребёнку всего пять лет исполнилось, как у него рука поднялась!

Что уж говорить о том, что со времени спасения малыш боялся спать в одиночку. Прошло всего несколько дней, а его личико осунулось, глаза целыми днями испуганно глядели по сторонам, а ручонки намертво вцепились в одежду отца, не позволяя тому отойти ни на шаг.

Старший Ци никогда не отличался мягкосердечием, иначе ему ни за что не занять кресло главы Торгового Союза Хэйшань. Матушка жалела младшего сына и не хотела, чтобы тот страдал, но разве его собственный ребенок пострадал понарошку?

Одна тысяча лянов серебра, ежемесячное содержание по двадцать лянов да небольшой отдельный дворик — что это значило по меркам города Хэйшань?

Жители близлежащих деревень за весь год столько серебра в глаза не видывали; в городе, конечно, расходы повыше, но докуда они могли дорасти? Потолок составлял сотню лянов в год, не говоря уже о том, что крыша над головой у него оставалась, да и мать при его отлучке пыталась отсудить половину материнского приданого под предлогом, будто оно изначально оставлялось обоим сыновьям.

Поэтому Старший Ци нанес удар: через людей из игорного дома он сделал так, что не прошло и десяти дней, как все деньги Ци Лао-эра полностью испарились, да вдобавок повис долг в двести с лишним лянов.

Долги игорным домам росли по меньшей мере с ежемесячным удвоением процентов — где уж Ци Лао-эру было расплатиться? Пришлось бежать домой за деньгами. Вот только старуха-мать отлеживалась во внутренних покоях и ничего не слышала, Старший Ци демонстративно игнорировал его, а вот дед не прочь был немного поучить непутёвого сына уму-разуму — в конце концов, они оставались влиятельной фигурой в городе, и вряд ли кто-то осмелился бы по-настоящему прикончить Ци Лао-эра.

План деда заключался в том, чтобы обождать еще пару дней: пусть сорванец хлебнет лиха в безвыходном положении, а уж потом они помогут погасить долги — глядишь, получив урок, младший сынок наконец остепенится.

Кто же знал, что, не дожидаясь дедова вмешательства, Ци Лао-эр, до смерти перепуганный ежедневными угрозами кредиторов, попросту сбежал.

Стоило этой вести докатиться до дома, как старуха первой потеряла самообладание: с криками и рыданиями она потребовала вернуть младшего сына, то и дело вворачивая в речи шпильки в адрес Старшего Ци, слушать которые было противно.

Старик тоже занервничал — как-никак, плоть от плоти, жалко кровинушку, но старший сын всё еще кипел от гнева, и разрулить ситуацию оказалось чертовски трудно. Поразмыслив с полчаса, старик выразительно глянул на старшего сына, и оба ударились в кабинет.

— Твой брат… — старик на миг замялся. — Лучше бы ему быть на глазах.

http://bllate.org/book/27682/3361654