Готовый перевод Night Cherry Blossom: Da Ying / Ночная сакура: Шанхайский блюз: Глава 8

Сиань увидела это, поманила его рукой и велела подойти. Тот медленно приблизился, опустился на колени и позволил Сиань вытереть его слёзы, не в силах вымолвить ни слова.

В конце концов Сиань скрепя сердце произнесла:

— Я подумала тут, Пинпин, отправляйся-ка ты в Гуанчжоу.

Сиань вздрогнула и со слезами на глазах посмотрела на сестру:

— Я больше никогда не буду играть, сестрица! Во всем виноват Лю Чжиюань! Это он заманил меня в азартные игры... Я больше ни за что не стану, я не хочу уезжать из Шанхая!

Слёзы градом катились из глаз Сиань, но она лишь ожесточилась сердцем и стояла на своем:

— Пусть это не связи господина Цзи, просто он обмолвился. Ранее наш отец оказал услугу Цзян Цзеши, а теперь тот уже стал комендантом Академии Вампу.В эту эпоху неизбежно грянут перемены, я не могу смотреть, как ты пропадаешь на Шанхайской набережной в роли никчемного бездельника-пайхуажэня.

Поняв по ее тону, что переубедить ее невозможно, Сиань резко вскочила на ноги. В носу у нее тяжело сопело, а ее миловидное лицо покрылось пугающими красными и мертвенно-бледными пятнами.

— Подумай хорошенько сам, собираешься ли ты еще мстить за смерть отца... Если не хочешь, я... — Сиань отвернулась, уставившись на свежие розы, только сегодня утром поставленные в вазу на столе, и больше не смогла продолжать.

Три дня спустя Сиань поднялся на борт корабля у причала Шилюпу, и рябь на реке Хуанпу унесла с собой надежды Сиань, проводив ее единственного кровного родственника.

День стоял душный и знойный, и Сиань, прикрыв глаза, проспала долгие-долгие часы. Проснувшись, она ощутила противную липкость во всем теле, взяла сменную одежду и отправилась мыться. Стоило ей выйти из ванной, как она услышала, что наложница стучит в дверь снаружи, приговаривая:

— Мисс Чжао, старшая госпожа зовет вас.

Сиань подумала, что со дня ее прибытия в особняк Цзи она была целиком поглощена собственной скорбью и до сих пор даже не нанесла визит вежливости госпоже Цзи, чтобы извиниться за причиненное беспокойство. И по человеческим законам, и по всем правилам приличия было необходимо навестить ее. Рассудив так, она торопливо припудрила лицо розовой пудрой, переоделась в полурукавное ципао из белой ткани с вышитыми по краю бирюзовыми лотосами. Волосы все еще были влажными, и с этим ничего нельзя было поделать, так что пришлось оставить их распущенными. Бросив взгляд на свое отражение в зеркале, она решила, что выглядит вполне прилично, и только после этого спустилась вниз.

В гостиной на первом этаже Шэнь Цинжуй уже сидела на диване в ожидании. Слегка подняв глаза и увидев спускающуюся по лестнице Сиань, она отложила хрустальный бокал и тоже поднялась. Сиань опешила и спросила:

— Старшая госпожа и вас велела позвать?

Цинжуй кивнула и легко произнесла:

— Угу.

Затем она бросила взгляд на западные настенные часы и сказала:

— Пойдем.

Она шла впереди, а Сиань держалась позади на шаг. Цинжуй даже не оборачивалась, идя своим путем. Миновав небольшой сад и войдя в парадную часть дома, они поднялись прямо на второй этаж и остановились перед приемной комнатой рядом с главной спальней. Помедлив, Цинжуй обернулась к Сиань и сказала:

— В это время суток она всегда здесь.

Сиань послушно кивнула и, увидев, что та открыла дверь, почувствовала, как в нос ударил густой, необычный аромат. Войдя в комнату, она увидела лежавшую на тахте-лохани женщину с утонченной и чарующей осанкой. Рядом с ней сидела маленькая служанка: своими похожими на вишенки губками она смочила мундштук из слоновой кости и двумя руками преподнесла его хозяйке.

В тогдашнем Шанхае безраздельно властвовали три напасти: желтая, черная и белая. Желтая и белая означали разврат и азартные игры, а черная — опиум. Даже у бедняков, в чьих карманах звенело всего пара медяков, не получалось избежать курения этой дури, что уж говорить о богатых и влиятельных знатных семействах. Ян Июань курила уже давно, но у нее имелось одно правило. Опиум непременно должен был быть старым индийским товаром, смешанным с агаровым деревом и жемчужной пудрой. Сделав глубокую затяжку при свете гауацзяуской лампы под восьмигранным стеклянным колпаком, проглотив струю чистого дыма, а затем лениво прихлебнув отменного Билочуня, человек испытывал такое блаженство, словно перерождался заново.

Глядя на затуманенный и отрешенный взгляд Ян Июань, Сиань покачала головой, а затем перевела взгляд на стоявшую рядом Цинжуй. Цинжуй, казалось, привыкла к этому донельзя, и, не дожидаясь приглашения от служанки, сама нашла стул и присела. Увидев это, Сиань сделала несколько шагов в ее сторону, но садиться не стала, а лишь с улыбкой смотрела на женщину на тахте, дожидаясь, пока та заговорит первой.

Вдоволь насладившись курением, Ян Июань бодро приподнялась, посмотрела на стоящих перед ней Сиань и Цинжуй и непринужденно произнесла:

— Курение — вещь прекрасная.

В памяти Сиань ее внешность практически не изменилась. Согласно принятому в шанхайском высшем обществе обычаю отмечать девять лет вместо круглой даты, в этом году ей должно было исполниться двадцать девять. Выглядела она, разумеется, превосходно, хотя черты лица были лишь средними — ее истинная сила заключалась в присущей ей благородной стати, от которой люди не смели поднять глаз.

Она тихонько усмехнулась и продолжила:

— На днях кто-то сочинил стихи под названием Похвала курильней, и последние две строки просто восхитительны. Говорят: «Сие есть место утешенья душ, что превзойдет беседку пьяного старца». А курильщики восклицают: «Какой же в том вред?»

Сиань тоже улыбнулась ей в ответ и произнесла:

— А мне довелось слышать другую историю. Жил-был зажиточный человек, который баловал своего ребенка пуще всякой меры. Когда курил сам, то позволял затягиваться и пяти-шестилетнему малышу, а накурившись, заставлял его кувыркаться на тахте на потеху публике. Шло время, ребенок вырос, и с тех пор каждый раз во время курения, если он не кувыркнется, все тело начинает ломить и он не может ощутить всей прелести опиума.

Услышав это, Ян Июань прищурилась, задумчиво опустила голову на мгновение — невозможно было угадать, о чем она думает, — а затем, вновь подняв взгляд, сверкнула хищными глазами и с улыбкой произнесла:

— Когда я встретила Сиань в тот раз, она была совсем крошкой, а теперь выросла вон какая.

— И то верно, — отозвалась Сиань. — Я до сих пор помню, как во время застолья старшие без устали хвалили сестрицу.

Цинжуй хранила молчание, даже не глядя на них двоих, и лишь опустив голову, теребила пуговицу-лямочку на боку своего ципао. И когда их беседа достигла самого разгара, она вдруг встала и произнесла:

— Скоро время ужина, мне пора возвращаться.

Ян Июань замерла, лицо ее слегка омрачилось, но она все же сказала:

— Я непременно должна оставить Сиань пообедать, Цинжуй, оставайся и ты.

Цинжуй бросила мимолетный взгляд на Сиань и ответила:

— Я очень тяжело переношу летнюю жару, жирная пища мне противопоказана, для моего желудка хороша лишь жидкая рисовая каша с нехитрой закуской.

— Ну раз так, делать нечего, — Ян Июань с равнодушным видом отвела взгляд от удаляющейся спины Цинжуй, перевела его на Сиань и указала пальцем: — Уж ты-то обязательно должна остаться.

Улыбнувшись так, что глаза ее превратились в полумесяцы, Сиань положила руку на плечо Цинжуй и сказала:

— Ах ты, Цинжуй, какая же это жара? Ты ведь явно решила поститься за компанию со мной, заметив, что у меня последние два дня бастует желудок? — С этими словами она снова повернулась к Ян Июань на тахте: — У сестрицы здесь обязательно нужно побывать в гостях. Цинжуй уже несколько раз говорила, что у вашего повара золотые руки. Как только желудок успокоится, я приду вместе с Цинжуй, чтобы наконец отвести душу.

http://bllate.org/book/27655/3509274