Мо Цинсюй в глазах мелькнула быстрая искорка улыбки.
Раз она способна так легко изъясняться, похоже, эта малышка тоже из благородного семейства.
Тан Ваньэр не ображала никакого внимания на болтавшую без умолку Цяо Чжисюэ. Ее прекрасные глаза были прикованы исключительно к Мо Цинсюю, сидевшему в инвалидном кресле, — в них читались и обида, и тоска, словно она была готова расплакаться. Она тихо позвала:
— Мо-гэгэ...
Лицо же Мо Цинсюя оставалось совершенно бесстрастным. Лишь в тот момент, когда рядом заговорила Цяо Чжисюэ, он бросил на девушку пару взглядов, а затем равнодушно перевел взгляд на Тан Ваньэр. Убедившись, что та действительно не видит малышку, он заговорил, и в его голосе невозможно было разобрать ни радости, ни гнева:
— Зачем ты пришла?
— Я слышала, что ты заступился за А-Дяя у дверей кабинета императора, из-за чего три дня назад упал в обморок и очнулся лишь сегодня, — Тан Ваньэр с тревожным видом закусила нижнюю губу. — Хоть дома меня и посадили под домашний арест, я всё равно не могла перестать беспокоиться о тебе. Как только я услышала, что сегодня ты пришел в себя, то тайком прибежала сюда.
Цяо Чжисюэ холодно хмыкнула в стороне:
— У нее есть время убиваться по тебе, а ведь могла бы вовремя остановить тебя от совершения глупостей. Раз Маркиз Диньань так сильно любит ее, с чего бы ему запирать ее под замок? У тебя ноги сломаны, а она всё еще изображает здесь добрую девочку.
Мо Цинсюй слегка замер, после чего чуть приподнял взгляд на Цяо Чжисюэ, и выражение его лица стало каким-то сложным и трудночитаемым.
Цяо Чжисюэ, глядя на его внезапно помрачневшее лицо, решила, что это она разозлила его своими дурными словами о его белоснежной луне. Она тут же пожала плечами и отлетела от него подальше:
— Ладно-ладно, я знаю, что ты в душе очень дорожишь Тан Ваньэр, больше не буду про нее говорить. Считай, что того, что я только что сказала, и вовсе не было.
Мо Цинсюй ничего не ответил. Его черные, как тушь, глаза упорно смотрели на Тан Ваньэр, а лицо оставалось совершенно спокойным.
В прошлой жизни Тан Ваньэр тоже явилась к нему в самый первый момент, стоило ему только прийти в себя. Тогда он думал, что его неспособность ходить — лишь временное явление, и хотя на душе скребли кошки, его всё равно заставили утешить Тан Ваньэр пара дежурных фраз.
Кто же мог предвидеть, что до самой его смерти у него больше не будет ни малейшего шанса встать на ноги.
Видя, что Мо Цинсюй какое-то время молчит, Тан Ваньэр, желая разрядить обстановку, первой нашла тему для разговора:
— Мо-гэгэ, на этот раз всё благодаря тебе: Его Величество закрыл глаза на то, что А-Дянь ранее спрятал половину средств, выделенных на помощь пострадавшим от бедствия, и лишь отдал приказ посадить Наследного принца под домашний арест в Восточном дворце. Больше он ничего не сказал.
Он даже не потребовал вернуть ту половину средств, которую присвоил Наследный принц.
Бледные тонкие губы Мо Цинсюя медленно изогнулись в улыбке, полной жестокой насмешки, но он не позволил никому заметить этого, а лишь бесстрастно произнес:
— Мм, — отвечая на слова Тан Ваньэр.
Эти слова Тан Ваньэр были точь-в-точь такими же, слово в слово, как и в его прошлой жизни, когда она приходила навестить его.
Цяо Чжисюэ, слушая их со стороны, не выдержала:
— Пришла так пришла, да еще уселась прямо перед тобой — разве она не должна была сначала побеспокоиться о том, как твои раны? Вот уж поистине бессердечная и неблагодарная особа.
Мо Цинсюй посмотрел на слегка раздувшуюся от злости малышку и тихонько усмехнулся, хотя та ярость, что поднялась в его сердце от воспоминаний о прошлой жизни, вызванных репликой Тан Ваньэр, стала лишь еще глубже.
Если бы Тан Ваньэр не находилась здесь, он бы сказал малышке, что в мыслях Тан Ваньэр неизменно существует лишь Его Высочество Наследный принц, а до остальных ей никогда нет никакого дела.
Даже если бы ты безумно жаждала обменять свое искреннее сердце на ее искренность, ты бы наверняка не догадалась, что у этого человека вовсе нет сердца.
Тан Ваньэр продолжила болтать о том, какой Наследный принц Сун Дяо такой и сякой, но, заметив, что Мо Цинсюй по-прежнему почти ничего не говорит, словно только что по-настоящему осознала его существование, она дважды окинула взглядом его ноги и нерешительно спросила:
— Мо-гэгэ, твои ноги в порядке? Я слышала, что императорские лекари приходили осмотреть тебя.
— Мм, осмотрели, — Мо Цинсюй заговорил лишь после долгого молчания. Тон его по-прежнему оставался спокойным, но взгляд был неотрывно прикован к Тан Ваньэр, и он медленно, слово за словом, произнес: — Лекари сказали, что мои ноги полностью искалечены.
— Что?! — Тан Ваньэр тут же широко раскрыла глаза, шокированно глядя на Мо Цинсюя, и ее голос сильно задрожал: — Неужели... Да... Да как же такое возможно!
Хотя Тан Ваньэр выглядела крайне потрясенной, испуганной и опечаленной, Цяо Чжисюэ с первого же взгляда раскусила искусную актерскую игру этой главной героини.
Сразу после первоначального изумления Тан Ваньэр быстро подавила вырвавшееся наружу мгновенное чувство, и всё, что она демонстрировала в дальнейшем, было не более чем фальшью.
А это означало, что Тан Ваньэр была прекрасно осведомлена о том, что Мо Цинсюй больше никогда не сможет встать, — и это сразу после того, как лекари осмотрели его.
Либо император намеренно не скрывал этот факт, и все придворные сановники в целом были в курсе; либо в том, что Мо Цинсюй не может ходить, на самом деле крылось что-то еще.
Цяо Чжисюэ слегка прищурилась, ее взгляд упал на Тан Ваньэр, исполненный глубокой задумчивости.
Впрочем, неважно. Во время выполнения заданий ей и раньше нередко доводилось сталкиваться со скрытыми сюжетными линиями, так что это пустяки, сущие пустяки.
Только вот Мо Цинсюй, казалось, ничего этого не замечал: он не только утешал героиню, но и по-прежнему был предан ей до самозабвения, во всем слушался, во всем потакал и подчинялся каждому ее слову.
Цяо Чжисюэ снова вздохнула, и в ее взгляде, обращенном к Мо Цинсюю, промелькнула едва уловимая жалость.
О, любовь, что же ты за зверь, заставляющий людей предпочитать смерть жизни?
А любить не того человека — и подавно.
Хотя Мо Цинсюй всё это время холодным взглядом наблюдал за страстной игрой Тан Ваньэр, краем глаза он продолжал следить за малышкой.
Судя по всему, малышка была наивной и чистой, выросшей в атмосфере нежной заботы и любви, чьи радость, гнев, печаль и веселье были написаны прямо на лице — ее было так легко понять.
Что же касается жалости...
Пожалуй, это было сродни печали о его горькой судьбе и злости на его бесхребетность.
При этой мысли Мо Цинсюй снова легко улыбнулся.
Его улыбка была подобна приходу весны на землю и дуновению мягкого ветерка — от одного лишь случайного взгляда на нее в сердце человека рождалось бесконечное расположение и трепет.
Подобное прекрасное и чистое создание как нельзя лучше пробуждало в людях скрытое в глубине души стремление всё разрушить.
Тан Ваньэр тайком наблюдала за каждым движением Мо Цинсюя, и заметив, что он улыбнулся, решила, что он вовсе на нее не сердится, отчего тут же с облегчением выдохнула:
— Как замечательно, Мо-гэгэ! — Тан Ваньэр скомкала в руке платок и, подняв глаза, благодарно посмотрела на него. — Раз ты не винишь Ваньэр, этого уже достаточно, и Ваньэр не посмеет желать большего.
http://bllate.org/book/27609/3355893