Его А-Бай в одиночку отправился к Желтым Источникам, безуспешно пытаясь оставить его одного в мире живых.
Волчонок не желал благоволить послушной собаке, поэтому в этой жизни он больше не станет послушным.
Злой пес источал смертоносную ауру, обнажая клыки.
В этой жизни всё должно идти по его правилам.
Седьмая глава. Появление созвездия Цзывэй, воля небес
На исходе часа Быка и в начале часа Тигра в десяти ли к северу от города на Горе Фэнву шевельнулся подземный дракон, разбудив жителей столицы.
Небо было непроглядно-черным, но бесчисленные люди увидели, как в полнебеса разорвался проем, источавший багровый свет.
Командир патрульного гарнизона поспешно помчался на место происшествия во главе людей и столкнулся со столичным управителем, который зевал так, что у него сводило челюсти. Осмотрев место, оба увидели в глазах друг друга лишь ужас.
Это было вовсе не шевеление подземного дракона — взрыв устроили люди, а в прорванной трещине лежала искусно вырезанная каменная стела.
На ней было выбито восемь иероглифов: Появление созвездия Цзывэй, воля небес.
У Чжао Мо было семеро сыновей, и в имени четвертого принца, который ныне пользовался наибольшим доверием, как раз содержался иероглиф «Чэнь».
Спустя полчаса оттиск этой каменной стелы доставили к императорскому столу Чжао Мо.
Чжао Мо исполнилось сорок пять лет, и он считал, что находится в самом расцвете сил, однако эта внезапно свалившаяся с небес стела больно ударила его по лицу.
В гневе Сын Неба застыл, а столичный управитель, стоя на коленях и докладывая обстановку, говорил со всё возрастающей осторожностью:
— Эту стелу кто-то нарочно здесь заколáл, а написанные на ней слова и вовсе преследуют преступную цель. Ваш слуга полагает… это чьей-то злой умысел, посеять смуту. Прошу Ваше Величество проявить проницательность.
Разве Чжао Мо не видел, что кто-то намеренно сеет смуту? Но его добрый сынок, четвертый принц Чжао Учэнь, в этот самый момент стоял на коленях перед Императорским кабинетом, так усердно колотясь лбом о землю, будто боялся, что тот не заметит!
Бедствие произошло всего полчаса назад, а слухи-то до него дошли быстро!
Дыхание Чжао Мо перехватило от гнева, а в голосе послышалось мрачное предупреждение:
— Приказываю тщательно во всем разобраться.
В то утро Чжао Мо не дали ни минуты покоя.
Скрыть это дело было невозможно: сегодня был не день великого утреннего доклада, но придворные чиновники шли сплошным потоком — одни пользовались случаем, чтобы добить упавшего, другие пытались снять с себя вину и очернить остальных.
Каждый из приходивших отчетливо видел стоявшего на коленях снаружи Чжао Учэня.
Четвертый принц, обычно столь блистательный, теперь выглядел донельзя жалким, и лишь в его глазах сияло неподдельное чистосердечие.
Когда Чжао Мо приказал ему вкатиться внутрь, первыми его словами стали:
— Отец-Император, ваш сын невиновен!
В юноше больше не было прежней заносчивости, и на Чжао Мо он смотрел с еще большей опаской. Глядя на него, Чжао Мо мысленно выругался: глупец.
Он возлагал на этого ребенка большие надежды, но в этот момент тот жестоко разочаровал его.
— Эй, отведите четвертого принца в Великий судебный приказ.
Одной фразой он предрешил судьбу Чжао Учэня, вызвав на лице последнего паническое выражение:
— Прошу Отца-Императора проявить проницательность! Ваш сын всем сердцем желал лишь служить вам, и у него не было ни малейшего умысла превзойти свой долг!
Ответом ему стал полный гнева голос императора:
— Вы все оглохли? Уведите его, не позорьтесь здесь!
……
История с четвертым принцем была подобна громовому удару, брошенному в воду: она взметнула брызги и посеяла всеобщую панику.
В передней части дворца царил полный хаос, а когда дело дошло до внутренних покоев, наложница Ци снова прибежала в слезах, рассказывая о невиновности четвертого принца. К сожалению, не успела она сказать и двух слов, как Чжао Мо приказал посадить ее под домашний арест.
— Твой благоверный сыночек натворил бед, а теперь ты смеешь приходить и молить меня о пощаде?
Чжао Мо чувствовал лишь, что они с матерью — пустая глина, не годящаяся для лепки стен. Наложница Ци происходила из Поместья генерала Фуюань, а ее отцом был Ци Юэ, охранявший северо-западные рубежи. Император хотел было сплотить их вокруг себя, да только отец — герой, а сын — ничтожество. Каков отец, таков и Ци Юэ.
Чжао Мо не желал слишком долго объясняться с плачущей наложницей Ци и велел проводить ее обратно.
Встревоженный и расстроенный, он возвращался во Дворец Чанлэ, но на полпути остановился.
Легкий осенний ветерок ласкал слух, а звуки цитры усмиряли его раздражение.
Чжао Мо сосредоточился и пошел на звуки музыки. В беседке он увидел юношу, перебиравшего струны цитры; тот опустил взгляд, выглядя безмятежным и умиротворенным.
Сердечко Чжао Мо дрогнуло, он шагнул ближе, ступая мягче, но тот все же услышал шаги. В мгновение ока подняв глаза, он выказал сначала удивление, а затем робость:
— Ваш сын приветствует Отца-Императора!
Вся легкая романтика Чжао Мо в одно мгновение испарилась без следа.
Издалека казалось, что это утонченный человек, а подойдя ближе, он понял, что это его собственный сын…
Чжао Мо не считал себя зверем, но ему было трудно скрыть легкое смущение. Он тихо кашлянул и произнес:
— Вставай.
Придворный евнух Ван Цяо с улыбкой произнес:
— Хоть на дворе и ранняя осень, Шестой принц хил здоровьем, а от Водной беседки веет холодом. Раб сходит за верхней одеждой для Вашего Величества.
Это был намек, и Чжао Мо сдержанно поблагодарил его. Тут до Чжао Мо смутно дошло, что перед ним его шестой сын — Чжао Уцэ.
У Чжао Мо было много детей, а матерью Чжао Уцэ была танцовщица, поэтому с самого рождения тот не привлекал его внимания. И хотя мальчик время от времени приходил засвидетельствовать почтение, в восьми случаях из десяти Чжао Мо ленился даже взглянуть на него.
Но, должно быть, эти звуки цитры успокоили мятежные мысли в его сердце, и выражение лица Чжао Мо смягчилось. Он велел Ван Цяо сходить во Дворец Чанлэ за плащом, а сам присел на то место, где прежде сидел юноша:
— Когда ты научился играть на цитре?
Лицо Чжао Уцэ при виде него было насквозь пропитано почтительным страхом и детской сыновьей любовью:
— Научился два-три года назад у господина Яо, но мастерство мое еще невелико. Прошу Отца-Императора простить меня.
Юноша был высок ростом, но самую малость тощ — казалось, дунь ветер, и он улетит.
Чжао Мо бросил на него взгляд: этот ребенок родился писаным красавцем — с тонкими чертами лица и чистым, незамутненным взором, до наивности простодушным.
Потому и его сыновняя преданность была видна с первого взгляда.
Раньше он этого не замечал, но во внутренних покоях, оказывается, был кто-то, относившийся к нему искренне, вот только он сам всё упускал из виду.
Вспомнив об этом, Чжао Мо вновь перевел взгляд на каменный стол рядом.
Там лежала стопка наполовину переписанных буддийских сутр. Чжао Мо небрежно взял одну из них, и Чжао Уцэ испуганно вздрогнул, вцепившись в рукав.
Увидев, что переписывает он Алмазную сутру, император мысленно всё понял и спросил:
— Для кого переписываешь?
Лицо Чжао Уцэ на мгновение покраснело, и он тихо произнес:
— Для Отца-Императора.
Чжао Мо тихонько усмехнулся, глядя на Алмазную сутру. Иероглифы были выведены аккуратно, под стать самому юноше — вежливому и робкому. Как жаль, великих дел ему не свершить.
Но с другой стороны…
Чжао Мо поднялся на ноги и спросил его:
— Если память мне не изменяет, тебе ведь до сих пор не поручили никакой службы?
http://bllate.org/book/27313/3503428
Сказали спасибо 0 читателей