Готовый перевод My Harem's on Fire / Императорский гарем пылает от страсти: Глава 9

Шэнь Цзюньчжао крайне редко выходил из себя.

Пережитое в детстве научило его тому, что гнев — самое бесполезное чувство. Неумение контролировать собственные эмоции вызывает лишь насмешки и загоняет человека в ещё более неловкое положение.

Внутренняя гордость не позволяла ему допустить, чтобы кто-то смотрел на него свысока, и тем более не разрешала никому играть собой и трепать себе нервы.

Однако Юн Ли был исключением.

С самого дня их встречи — абсолютным исключением.

Чэнь Цин с глухим стуком рухнул на колени, боясь даже вздохнуть полной грудью.

Лицо Первого министра Шэнь застыло, словно покрытое инеем, а кабинет превратился в ледяной погреб. Чэнь Цин боялся издать хоть звучок, иначе разделил бы участь того письменного стола из грушевого дерева!

Он давно знал, что у Первого министра Шэнь превосходные навыки внутреннего боевого искусства, но никак не ожидал, что они окажутся настолько устрашающими. Тот стол был вырезан из цельного куска древесины грушевого дерева, обладающей немалой прочностью, однако от одного удара ладони он разлетелся надвое — зрелище поистине жуткое.

Если овладеть таким искусством и отыскать момент, чтобы остаться с нынешним императором наедине...

По спине Чэнь Цин расплылся холодный пот.

Шэнь Цзюньчжао подавил вспыхнувшую ярость и холодно спросил:

— Когда это Ваше Величество видело младшего сына Ли Ихая?

Чэнь Цин торопливо ответил:

— Слыхал, на прошлогоднем осеннем банкете.

В груди Шэнь Цзюньчжао кольнуло так, будто воткнули иглу:

— Хочешь сказать, император зарится на него уже почти год?

С прошлогоднего осеннего банкета до сегодняшнего дня и впрямь прошло почти целых двенадцать месяцев.

Чэнь Цин, по правде говоря, не понимал, к чему Первый министр задаёт эти вопросы, но не смел не отвечать, и даже не осмеливался упускать детали. Он доложил обо всём до мельчайших подробностей:

— Сии слова нынешний император изволил произнести лично. По разумению вашего подчиненного, прежде Ли Ихай держался за вас, милорд, и император не смел действовать опрометчиво. Ныне же, когда Ли Ихай превратился в выброшенную за ненадобностью пешку, в императоре вновь взыграли те похотливые желания...

— Вон, — бросил Шэнь Цзюньчжао.

Чэнь Цин не сразу сообразил.

Прямо ему в голову полетела чернильница. Голос Шэнь Цзюньчжао звучал спокойно, но в нём явно бушевала скрытая буря:

— Катись вон.

Чэнь Цин поспешно согнулся в поклоне и отступил назад, боясь даже бросить взгляд по сторонам.

Прекрасная чернильница, упавшая у его ног, тоже обратилась в мелкую крошку. Чэнь Цин лишь радовался, что Первый министр проявил милосердие — упади она на него, пришлось бы проваляться в постели несколько месяцев!

Выйдя из кабинета, Чэнь Цин слегка перевёл дух.

Слуга из Резиденции Шэнь шагнул ему навстречу и поинтересовался, не желает ли он отдохнуть в чайной. Чэнь Цин же мечтал лишь поскорее вернуться домой или отыскать Сунь Шаохуая, чтобы успокоить нервы.

Но уйти он не смел: Первый министр велел ему лишь выкатиться вон, но не приказывал отправляться домой. Вдруг, немного остыв, тот снова вызовет его? Дел в последнее время накопилось немало: тут и затор на реке Цзинхэ, из-за которого задерживаются речные перевозки, и приближающийся праздник долголетия с прибывающими послами для поздравлений, и скрытное неповиновение воевод на местах...

При мыслях об этом сердце Чэнь Цина тоже заполнилось гневом.

Немудрено, что Первый министр вышел из себя! В столь смутное время, когда беды угрожают и изнутри, и снаружи, нынешний император думает лишь о пагубных страстях и попытках силой забрать себе чужих чиновников — от этого и впрямь кровь стынет в жилах!

Чэнь Цин не посмел пойти в чайную и остался дежурить у входа в кабинет, ожидая, пока Первый министр остынет и призовёт его.

Внутри кабинета пальцы Шэнь Цзюньчжао коснулись листа бумаги с написанными на нём двумя иероглифами: правитель.

Законы и принципы праведного правителя?

Его длинные пальцы дрогнули, и иероглифы на рисовой бумаге превратились в обрывки.

Письменный стол опрокинут, чернильница разбита, даже любимые кисти Шэнь Цзюньчжао из волчьей шерсти валялись вразброс на полу.

Шэнь Цзюньчжао сделал лёгкий вдох и откинулся на спинку массивного кресла.

В комнате царила тишина, снаружи доносилось лишь стрекозание цикад. Закрыв глаза, Шэнь Цзюньчжао стал регулировать дыхание, чтобы успокоить эмоции.

Разве он не знал капризный нрав Юн Ли? К чему тогда злиться?

Если раздражаться из-за каждой мелочи, его бы за эти годы уже давно свело в могилу.

К тому же.

Юн Ли носит высокий титул владыки Поднебесной, ну и что с того, что в его гареме три тысячи наложниц?

А он-то кто такой?

Он изначально был тем самым человеком в этом мире, у которого меньше всего прав задавать подобные вопросы.

Шэнь Цзюньчжао поднял руку, и плотный рукав скрыл его глаза.

— А-Цзяо... А-Цзяо...

— Обними меня.

— У меня ноги ослабли.

— Я с таким трудом выбрался наружу, Цзыюй, уважь мою просьбу.

— Братец Цзыюй.

Выходит, уговаривая его весь этот день, он старался ради какого-то Ли Цина?

Шэнь Цзюньчжао резко поднялся с места и распахнул окно кабинета:

— Чэнь Цин.

Дежуривший снаружи Чэнь Цин испуганно вздрогнул, мысленно благодаря небеса за то, что не ушёл по глупости:

— Ваш подчиненный здесь.

В глазах Шэнь Цзюньчжао мелькнула глубокая чернота:

— Подавай докладную записку, начнём импичмент Ли Ихаю.

Юн Ли, ты заполучил Ли Цина, но всё ещё хочешь прибрать к рукам и Министерство ритуалов?

Не бывать этому.

Во дворце, в императорском кабинете.

Даже не прикорнув после полудня, Император Юань-яо с довольным видом просматривал доклады.

Цзынань ожидал неподалёку, наблюдая, как Юн Ли лично правит мемориалы. Раньше Юн Ли чаще поручал вести записи Цзынаню, диктуя ему вслух: во-первых, докладов было слишком много, и если выводить каждый иероглиф самому, император мог околеть от усталости; во-вторых, это помогало сохранять дистанцию, ведь далеко не каждый отчёт заслуживал личной императорской резолюции.

Но нынче у Юн Ли было столь прекрасное настроение, что он ни капли не возражал против того, чтобы написать побольше красивых иероглифов, равно как и подсластить пилюлю усердным министрам, составлявшим доклады.

— Проблему с засором на реке Цзинхэ следует воспринимать со всей серьезностью, Цзынань, помоги мне сделать пометку, — сказал Юн Ли.

Цзынань отозвался:

— Слушаюсь.

Раньше, стоило Юн Ли наткнуться на доклады военных наместников с мест, как он приходил в бешенство, но сегодня лишь презрительно усмехнулся:

— Самонадеянность! Думают, я и впрямь не посмею с ними расправиться! — с этими словами он отбросил бумагу в сторону, не желая портить себе отличное расположение духа.

Существовала и другая категория докладов, к которым Юн Ли прежде испытывал одновременно любовь и ненависть, — те, где вовсю превозносили Шэнь Цзюньчжао.

Если взглянуть на это с позиции влюбленного, Император Юань-яо был безмерно счастлив: его Шэнь Чжаоцзюнь обладал всеми мыслимыми достоинствами, и как его ни хвали, всё будет мало!

Но если взглянуть на это с той же позиции влюбленного, Юн Ли тут же приходил в ярость: с какой стати все вокруг зарится на его Шэнь Чжаоцзюнь!

Разумеется, существовал и чисто монархический взгляд на вещи: вы, банда мятежных подданных, только и делаете, что пытаетесь рассорить меня с Шэнь Цзюньчжао!

Сегодня же мысли Юн Ли целиком и полностью занимал Шэнь Цзюньчжао, поэтому он находил слог этих чиновников изысканным, а похвалы — крайне искусными, и чтение доставляло ему огромное удовольствие.

Заметив, что над одной бумагой император завис уже добрых полчаса, Цзынань мягко напомнил:

— Ваше Величество.

Юн Ли кашлянул:

— Кхм...

Цзынань продолжил:

— Вы читаете уже целый час, не пора ли передохнуть? Нищий монах заварит для вас чай.

Юн Ли и сам чувствовал, что плечи слегка отяжелели, поэтому кивнул:

— Благодарю за труды, Цзынань.

Связь между Юн Ли и Цзынанем была весьма прочной.

В детстве они жили по соседству и вместе делили тяготы взросления.

Эта привязанность отличалась от отношений с Шэнь Цзюньчжао: когда Юн Ли познакомился с Шэнь Цзюньчжао, он уже был принцем, в то время как со знакомства с Цзынанем он оставался лишь сыном простого торговца.

Тогда только начинались смутные времена, прежний император объявил о призыве в армию, оставив жену и детей дома, а здоровье матери Юн Ли оставляло желать лучшего. Маленькому Юн Ли приходилось одновременно заботиться о матери и разбираться с назойливой прислугой; если бы не помощь семьи Цзынаня, им с матерью пришлось бы совсем тяжко.

Позже, когда прежний император с триумфом вернулся домой, Юн Ли с матерью забрали в Шоуцзин, и связь с семьей Цзынаня оборвалась.

А ещё позже, после кончины прежнего императора, когда Юн Ли лично отправился в военный поход и в критический момент оказался спасен Цзынанем, они вновь узнали друг друга.

Детские товарищи: один стал повелителем Поднебесной, другой ушёл в монахи — поистине ироничный поворот судьбы.

Юн Ли не стал расспрашивать Цзынаня о причинах его ухода в монастырь, а Цзынань не стал допытываться до превратностей судьбы самого Юн Ли.

На восьмом году правления Юань-яо, в самый тяжёлый для императора период, он спросил Цзынаня:

— Не пожелает ли досточтимый монах последовать за мной во дворец?

Цзынань улыбнулся:

— Не пожелаю, но пойду.

Дружба благородных мужей чиста, как вода.

Цзынань ничего не просил, и Юн Ли ничего не мог ему дать.

Один холодно взирал на мирские страсти, другой погряз в них с головой, но они удивительным образом дополняли друг друга.

Своими тайными мыслями, о которых не подобало распространяться перед посторонними, Юн Ли делился с Цзынанем без утайки:

— Сегодня я побывал в Ресторане Дунлинь.

Цзынань налил ему чашку чаю:

— Слыхал, Цзиньланьнян там отменное.

Юн Ли поддразнил его:

— А монах-то падок на хмельное.

Цзынань ответил:

— Вино и мясо проходят сквозь тело, а Будда...

Юн Ли рассмеялся еще веселее:

— Неужто Будда и впрямь может остаться в сердце?

Цзынань сохранял невозмутимое спокойствие:

— Намо Амитабха.

Настроение у Юн Ли было поистине прекрасным, и он не удержался от слов:

— Шэнь Цзыюй даже составил мне компанию за кувшином вина.

Цзынань заметил:

— У Первого министра крепкая голова, пара кувшинов ему нипочём.

Юн Ли сделал акцент:

— Он пил со мной.

Как давно они не разделяли выпивку с Шэнь Цзюньчжао? Так давно, что он уже и сам сбился со счёту.

Цзынань лишь улыбнулся в ответ, ничего не говоря.

Поскольку в покоях больше никого не было, Юн Ли позволил себе отбросить всякую сдержанность:

— Как думаешь, есть ли в сердце Шэнь Цзыюя хоть капля чувств ко мне?

Цзынань промолчал.

Юн Ли поразмыслил так и эдак:

— Наверняка есть.

Цзынань опустил голову и сделал глоток чая.

Порадовавшись в душе еще мгновение, Юн Ли сменил тон на меланхоличный:

— Жаль только, что я не столь заманчив для него, как эта Поднебесная.

Погрустив немного, Император Юань-яо тут же взял себя в руки:

— Да и плевать! Всё равно эта Поднебесная принадлежит мне!

Шэнь Цзюньчжао, хочешь забрать её?

Сначала заставь меня ублажить твоё сердце, а там посмотрим!

Исполнившись энтузиазма, Юн Ли с новыми силами принялся за усердное чтение докладов.

Тем временем в поместье Ли потрясённый до глубины души тремя взглядами на мир Ли Цин долго не мог прийти в себя:

— Отец, вы хотите сказать...

Ли Ихай тяжело кивнул:

— Отец годами служил Первому министру Шэню, отчего смертельно провинился перед императором. Если бы у императора не было скрытых замыслов, с какой стати он стал бы так защищать меня при дворе?

В голове Ли Цина стоял туман:

— Н-неужели дело лишь в том, что император хочет перетянуть вас на свою сторону?

Ли Ихай с горечью произнес:

— Если бы вчера император не назвал тебя по имени, я бы тоже думал, что он просто хочет заручиться моей поддержкой.

Ли Цин испугался еще сильнее:

— Забрать... забрать меня?

Глаза старого Ли Ихая наполнились слезами:

— Сынок мой, за что же природа наградила тебя такой красотой, что император зарился на тебя больше полугода!

Ли Цин: «……………………»

Внешность Ли Ихая была весьма заурядной, а с возрастом он еще и раздался вширь — его круглое брюхо не имело ни малейшего отношения к понятию привлекательности.

Однако матушка Ли Цина обладала поразительной красотой: в молодости славившаяся на весь Шоуцзин первая красавица времен прежней династии, она в своё время шокировала многих тем, что вышла замуж за Ли Ихая.

При заурядной внешности, посредственном происхождении и не самом остром ума Ли Ихай обладал лишь одним достоинством — безумно баловал жену, хотя злые языки называли это страхом перед супругой.

Стоило господину Ли покинуть службу, как он тут же спешил домой; не говоря уж о кварталах красных фонарей, он не заглядывал даже в обычные таверны. Так было, когда он занимал скромную должность чиновника шестого-седьмого ранга, так продолжалось и после назначения министром ритуалов. Слухи о преданности господина Ли своей жене (или же его страхе перед ней) вовсе не были преувеличением.

Ли Цин унаследовал внешность матери и действительно вырос статным и видным юношей.

Мать происходила из знатного и влиятельного рода и обладала безупречным воспитанием, благодаря чему вырастила сына человеком благородным, обладающим изысканными манерами и безупречным стилем.

Семнадцатилетний Ли Цин уже слыл среди тысяч девиц Шоуцзин прекрасным молодым господином и желанным женихом. Более того, он отличался умом и тягой к знаниям, сулящими ему блестящее будущее, чем вызывал всеобщую зависть.

Однако никто и помыслить не мог, что Ли Цин, мечтавший стать опорой государства, сломает копья на полпути.

Находясь в полубессознательном состоянии, Ли Цин не пришел в себя даже тогда, когда Ли Ихай привёл его во дворец.

Строго говоря, он и в глаза не видел нынешнего императора: хоть он и бывал на осеннем банкете, разве посмел бы человек его положения поднять голову и осмеливаться разглядывать лик Сына Неба?

Он слышал слухи о том, что нынешний император падок на красоту и не делает различий между юношами и девушками, но в страшном сне не мог представить, что эта участь постигнет его самого.

Что делать?

Да что тут поделаешь!

Ради отца и матери, ради старшего брата и невестки, ради всего клана Ли он мог лишь... мог лишь...

Сердце Ли Цина обливалось кровью: он чувствовал, что зря провёл десять лет за изучением мудрых книг и опозорил своих наставников. У него даже промелькнула мысль о самоубийстве: он думал о том, чтобы, обеспечив безопасность родителей и домашних, размозжить себе голову о стены гарема.

Переживания семнадцатилетнего юноши, столкнувшегося с подобным потрясением, страх, тревога, негодование и отчаяние — всё это в один миг оборвалось, стоило ему лишь взглянуть на императорский лик.

Юн Ли понятия не имел, зачем старик Ли приволок к нему своего сына, но раз уж он горел желанием перетянуть на свою сторону старого лиса, то, разумеется, выказывал приветливость и к его отпрыску.

Император Юань-яо легко поддержал Ли Цина за локоть и улыбнулся:

— Славный малый.

Ли Цин остолбенел, напрочь позабыв обо всех правилах этикета и манерах.

Император... неужели он...

За всю свою жизнь он никогда не видел столь прекрасного человека!

http://bllate.org/book/26192/3135575