Готовый перевод The Seagull Won't Land / Где не садятся чайки: Глава 12

Господина Лю увезли на допрос, Шен Миньоу как руководитель юридической фирмы отправился следом, а меня У И сопроводил в больницу наложить швы.

К счастью, пострадала рука, а в холодную погоду под рукавом её всё равно не разглядеть, иначе бы мать, увидев эту травму, снова начала бы себе всякое надумывать.

— Сегодня просто повезло, что рядом были вы, господин Лу, иначе я даже не знаю, чем бы всё закончилось, — болтал со мной по дороге У И, отвозя меня домой. — Да и учитель вернулся очень вовремя, это прямо-таки счастливая случайность среди всех несчастий.

Я сидел на заднем сидении, вращая запястьем — бинты были наложены несколько туго, но движению это не мешало.

— Ты называешь его учителем, ты его ученик?

— Нет-нет, этот учитель совсем не тот учитель, который занимается обучением и воспитанием. Раньше я был ассистентом учителя в Мэйтэн, он многому меня научил, и из уважения к нему как к большому старшему я и зову его учителем. Два месяца назад, когда я узнал, что учитель решил уйти из Мэйтэн, я сам предложил пойти с ним. Сначала боялся, что он откажется, но он согласился сразу же, — усмехнулся он. — Я правда очень благодарен учителю за доверие.

В отражении зеркала заднего вида глаза и брови молодого человека были совершенно чисты от каких-либо теней; вид у него был полный энтузиазма, такой, какого ничто на свете не могло легко сокрушить — его характер был полнейшей противоположностью характеру Шен Миньоу.

Я откинулся на спинку сиденья, расслабил все мышцы и тяжело вздохнул.

— Значит, он должно быть... очень высоко тебя ценит.

Дорога была немного забита пробками, накатила сонливость, и я погрузился в полудрёму. Когда я снова проснулся, мы уже были у моего дома.

Поблагодарив У И, я вышел из машины и поднялся наверх. Хоть я и знал, что Шен Миньоу мне не ответит, всё же отправил ему смс о том, что благополучно добрался домой.

Поскольку физическое состояние моей матери сейчас и вправду не внушало оптимизма и вряд ли ей осталось долго тянуть, Вэй Ши, узнав об этом, сразу же отпустил меня в досрочный новогодний отпуск, избавив от необходимости ходить в ломбард каждый день.

Мать просыпалась рано по утрам, примерно в шесть часов, а после десяти её снова клонило в сон — эти четыре часа посреди дня были единственным временем, когда она находилась в ясном уме. Теперь она спала всё дольше и хотя сама списывала это на зимнюю сонливость, я-то знал, что однажды она вот так просто заснёт и больше уже не проснётся.

Обычно я садился на самый ранний автобус, чтобы навестить её, поболтать с ней или просто почитать ей что-нибудь, а после её засыпания уходил.

— Сегодня, когда я проходил мимо сада, то увидел двух сорванцов, которые плескались там в воде. В такую-то холодину, ты только подумай, неужели у них так мало уроков и нечем заняться, раз они обязательно должны простудиться? И ведь ни одного взрослого поблизости, даже не знаю, чьи это дети.

Я аккуратно чистил для маты принесённый с собой мандарин, тщательно удаляя каждую белую прожилку, а затем отломил дольку и протянул ей. Она покачала головой, с улыбкой глядя на меня, и слабым голосом произнесла:

— Ах ты, ребёнок, в детстве ведь ел абсолютно всё, почему же с возрастом стал таким привередливым.Я отправил дольку апельсина себе в рот и пробормотал:

— Почему же напрасно придираюсь? Это называется изысканность.

Она рассмеялась:

— Изысканность, значит…

На самом деле я всегда был человеком весьма неприхотливым, но Шен Миньоу слыл большим ценителем во всем, что касалось порядка, и, чтобы угодить ему, мне пришлось поневоле равняться на него, становясь таким же разборчивым.

Помню, это был один из тех новогодних праздников, когда стояли такие же холода, как сейчас. Мы всей семьей пошли в гости к коллеге отца, чтобы поздравить его и разделить праздничную трапезу. Шен Миньоу тогда было около двенадцати лет, а мне не больше семи или восьми.

Пока взрослые болтали и играли в карты, мы с Шен Миньоу сидели на диване перед телевизором. На столе стояла жестяная коробка, полная конфет и шоколада, а в вазе для фруктов лежали зимние финики и апельсины.

Хозяйка дома была очень гостеприимна и, боясь, что мы будем стесняться, насильно вложила каждому из нас в руку по апельсину, приговаривая, что они очень сладкие и нам стоит поскорее их съесть.

Не будем гадать, за кого Шен Миньоу в тот момент принимал окружающих, считая их недалекими людьми, но, по крайней мере, внешне он выглядел послушным и вежливым, умным и рассудительным — даже моя мать не могла найти к чему придраться. Поблагодарив хозяйку, он так и остался сидеть, сжимая апельсин в ладони.

Я же заприметил эти апельсины, как только вошел в дом, и долго облизывался, просто стесняясь протянуть руку. А тут, когда мне их преподнесли, это было как нельзя кстати.

Апельсин, как и обещала хозяйка, оказался очень вкусным, и я в мгновение ока разделался с целым плодом. Взглянув на Шен Миньоу, я обнаружил, что он все еще держит свой апельсин, даже не притронувшись к нему.Брат, ты не будешь? Вспомнив кисло-сладкую, сочную мякоть, я во рту сразу же выделилось много слюны, и я невольно сглотнул.

Он посмотрел на меня, потом на мандарин в своей руке и со смущенным взглядом спросил: Ты опять хочешь мой?

В то время я был мал, совершенно не видел ничего плохого в его словах и даже не находил страшным его лицо, не выражающее никаких эмоций.

Мама, родившая меня с таким трудом, всегда баловала меня сверх меры, из-за чего в детстве у меня сформировался довольно капризный характер. Если папа покупал две одинаковые игрушки или порции лакомства, чтобы разделить их между мной и Шен Миньоу, я, наигравшись со своими или доев их, всегда устраивал истерику и требовал ту часть, к которой Шен Миньоу еще не успел притронуться. И стоило мне только попросить, мама безоговорочно исполняла мое желание, забирая у Шен Миньоу абсолютно всё.

Шен Миньоу не злился и не огорчался, он лишь молча протягивал вещь мне, говоря, что на самом деле она ему тоже не особо нравится.

Отец из-за этого немало ссорился с матерью: она считала, что он сует нос не в свое дело и о чужом сыне заботится больше, чем о родном, а он обвинял ее в необоснованном упрямстве и скандальности. Ну а я? Я купался в иллюзии, что являюсь всеобщим любимцем в семье, и получал удовлетворение за счет притеснения Шен Миньоу, совершенно не осознавая, каким же идиотом я был.

У всего есть свои причины и следствия, и сегодняшняя неприязнь Шен Миньоу ко мне отчасти была плодом тех бед, которые я натворил в детстве.— Совсем нет, на столе еще полно, мне твои не нужны. — В то время я, хоть и был глуповат и не понял выражения его лица, все же отчасти ощутил его недовольство, поэтому мои слова и действия подсознательно стали услужливыми. — Брат, этот очень сладкий. Может, ты просто не хочешь чистить его сам? Давай я почищу для тебя, хочешь?

Он долго смотрел на меня, а затем протянул мне согретый теплом его ладони апельсин.

Я радостно принял его, быстро очистил от кожуры и снова протянул ему. Он не взял, лишь с некоторой брезгливостью глядя на апельсин, покрытый белыми прожилками.

— Я не ем белые нити.

Я замер, пробормотал «о» и, опустив голову, начал осторожно, кусочек за кусочком, снимать белые волокна с мякоти. Я провозился целых десять минут, пока не удалил их все до единой, и только после этого снова протянул ему.

Он взял дольку за края и принялся разглядывать ее, словно любуясь произведением искусства.

Я, полный надежд на похвалу, не мигая, смотрел на него.

Он поднял глаза, мельком взглянул на меня и вдруг разжал пальцы. Оранжевый, очищенный мною до гладкости апельсин выскользнул из его руки.

— А... — Я смотрел, как апельсин падает на пол, катится по бетонному покрытию и покрывается пылью.

— Прости, рука соскользнула, — сказал Шен Миньоу, но в его «прости» не было ни капли раскаяния.

Он наклонился, поднял уже негодный для еды грязный апельсин и небрежно бросил его в мусорное ведро — без малейшего сожаления, ни к самому фрукту, ни к моему старанию.

Я надул губы, взял из вазы еще один апельсин:

— Ничего страшного, я... я почищу для брата еще один, ладно?

Он вытер руки салфеткой и перевел взгляд с меня на телевизор, равнодушно отказавшись:

— Не надо, я уже не хочу.

В то время мне казалось, что нет ничего отчаяннее этого, и слезы уже подступали к глазам. Долгое время я думал, что это чувство невыносимой горечи вызвано обидой, но сейчас, оглядываясь назад, понимаю: скорее всего, я уже тогда чувствовал его недоброжелательность ко мне.

— О? Брат Фэн, ты пришел? — Шэнь Сяоши, услышав звук открывающейся двери, поднял голову из-за стойки и, увидев меня, заметно удивился.

— Делать было нечего, вот и зашел. — Выйдя из лечебницы, мне все равно некуда было податься, и вместо того чтобы прозябать дома, я решил заглянуть сюда.

— Тогда заходи, присаживайся, я уступлю тебе место. — Шэнь Сяоши встал и потянулся, обнажив полоску крепкого живота; на его белой футболке красовалась крупная надпись: Все злодеи.

В магазине было очень жарко. Парень был полон сил и плохо переносил душное помещение, поэтому часто носил пуховик поверх одной футболки, а придя на работу, снимал верхнюю одежду и оставался в тонкой майке.

— Как торговля в эти дни?

— Не знаю, может, потому что скоро Новый год и все разъезжаются по домам, но покупателей совсем мало. — Шэнь Сяоши открыл железную дверь и поменялся со мной местами. — Вчера кто-то сдал в ломбард набор лимитированных фотографий с автографом Ло Чжэньюня, это была самая крупная сделка за последние два дня.

— Ло Чжэньюня?Лю Юэ оторвалась от корейского сериала и ответила мне: Брат Фэн, ты даже не знаешь, кто такой Ло Чжэньюнь? Это же звезда экрана, невероятно популярная последние два года. Лицо красивое, а актерская игра — еще лучше. Всего пять лет в индустрии, а уже дважды получил премию за лучшую мужскую роль. Тот фотоальбом выпустили тиражом всего в десять тысяч экземпляров, он давно стал коллекционным, к тому же с его автографом. Как только выставили в сеть — тут же забронировали.

Она подняла два пальца: Двенадцать тысяч.

Когда он только начинал свою карьеру, я еще сидел внутри и делал пластиковые цветы, так что не знать его вполне нормально.

Я снял пальто, повесил его на спинку стула и спросил: Как он выглядит? Дай мне оценить, что там за экземпляр.

Услышав это, Лю Юэ быстро открыла поисковик и вбила три иероглифа: Ло Чжэньюнь. Вскоре вся страница была усыпана фотографиями одного и того же мужчины.

Да, внешность и правда была выдающейся: соболиные брови, яркие глаза, очень фотогеничен. В отличие от некоторых нынешних смазливых юнцов, улыбки которых приторны до тошноты, он почти не улыбался. Его облик казался слегка меланхоличным, но из-за слишком утонченной красоты в чертах лица сквозила некая порочность… Смотришь — и сразу представляешь такого персонажа в типичной драме: злодей, в которого, кроме главной героини, влюблены решительно все женщины.

Ха, — я отвел взгляд и прокомментировал: Не такой красивый, как мой брат.

Лю Юэ с легким недоверием покосилась на меня и предложила: Брат Фэн, когда-нибудь покажешь нам своего загадочного брата? Хочу, чтобы ты расширил мой кругозор и дал взглянуть на настоящего красавца.

Я махнул рукой: Будет возможность, обязательно будет.

В этот момент дверь снаружи отворилась, и внутрь вошла стройная фигура в черном шерстяном пальто.Я поднял голову и случайно встретился с этим человеком взглядом.

Он замер прямо у входа, и толстые линзы его очков отсвечивали так, что поначалу было трудно разобрать выражение его лица.

— Лу... Лу Фэн?

У незнакомца была бледная кожа, чёлка слегка закрывала глаза, а на шее красовался шарф. Если бы не мужской голос, я бы и вовсе решил, что перед ним девушка.

Я прищурился: в памяти царила абсолютная пустота, и я никак не мог его узнать.

— А вы... кто?

Парень сделал пару шагов вперед, позволив мне наконец разглядеть его черты лица.

Очки были толстыми, но глаза — удивительно чистыми, с густыми ресницами, а внешность можно было назвать утонченной. Увидев такое лицо, я мгновенно сопоставил его с человеком из своего прошлого.

Слова застряли в груди, и лишь спустя долгое время я хрипло выговорил то имя:

— ...Мо Цю?

В средних классах школы, хотя я и был хулиганом, любившим пошалить, благодаря отличной успеваемости и смазливой внешности меня обожали все — от учителей до учеников. Я был местным королем детей: стоило мне взмахнуть рукой, как за мной тут же увязывалась целая толпа.

Я всегда сиял, всегда купался в бесчисленных похвалах и со всеми дружил. Но где есть те, кого все любят, обязательно найдутся те, кого все избегают, — казалось, это непреложный закон без всякого на то логического обоснования.

Если меня можно было назвать всеобщим любимцем школы, то Мо Цю являлся той самой белой вороной, от которой шарахались абсолютно все.

http://bllate.org/book/26178/3134187