Готовый перевод Once Glorious, Now Faded / Тень былого величия: Возвращение в столицу: Глава 11

На следующий день Четвертый принц Жун Цан подал докладную записку, и во второй половине дня император вызвал его во дворец.

— Эта идея принадлежит тебе самому? — спросил император. Видимо, от недавних тревог лицо императора, всегда отличавшееся здоровым сиянием, выглядело несколько изможденным. Питательные снадобья подавались ежедневно, но толку от них было мало, и даже старый евнух, то и дело расточавший лесть, уже не смел произносить слова вроде «ликующий облик Его Величества словно в тридцать лет».

Император не сомневался в образованности Жун Цана — в конце концов, тот учился под руководством тайфу, и пусть не блистал выдающимися талантами, но и отставать не должен был. Однако он понимал, что заставить людей, живущих в богатстве и сытости, проникнуться помыслами простого народа — задача не из простых. Это всё равно что ребенку, не знающему нужды и обладающему сокровищами, трудно понять переживания бедняков, копирующих каждую монету, и последовать их примеру. Люди чаще завидуют тем, кто стоит выше и богаче их самих, и учатся именно у них. Поэтому для принца придумать, как пробудить в народе боевой дух перед лицом войны, было куда сложнее, чем заставить их изучать политические заветы предков.

Жун Цан опустился на колени и произнес:

— Ваше Величество мудро, этот метод действительно придуман не вашим покорным слугой.

— Чья же это идея? — на лице императора промелькнула улыбка: похоже, такой ответ не стал для него неожиданностью и вполне его удовлетворил.

— Разве Отечество помнит Ци Сяна? — спросил Жун Цан.

Поразмыслив немного, император припомнил:

— Ты имеешь в виду побочного сына семьи Ці?

— Именно так.

Жун Цан вовсе не собирался предавать Ци Сяна, но раз тот уже вернулся в столицу, император всё равно узнал бы об этом в мгновение ока, стоит ему лишь приказать провести расследование.

— Благодаря великой милости Отца небесного, после объявления всеобщей амнистии Сянь Чэн узнал, что у Ци Сяна слабое здоровье и ему не подобает оставаться в Сичуэй. Помня о годах совместной учебы, он во что бы то ни стало забрал его обратно.

Император не выказал особого удивления:

— Боюсь, таково было и желание тайфу? Я помню, как в те годы тайфу то и дело расхваливал познания Ци Сяна.

— Да. Неизвестно откуда пошли слухи, но в столице уже начали говорить о возможной войне, и Ци Сян не мог не услышать об этом. Вчера Сянь Чэн навещал его и принес лекарственные травы для укрепления здоровья. Ци Сян завел разговор о том, действительно ли начнется война, и упомянул, что при войне, вероятнее всего, потребуется всеобщая мобилизация. Тогда Сянь Чэн в ходе беседы бросил фразу: «Что нужно сделать, чтобы народ добровольно пошел в армию?» Ци Сян, должно быть, просто поддержал болтовню и высказал этот способ. Сянь Чэн счел это неплохой идеей, а проезжая мимо моего поместья, заглянул ко мне, чтобы обсудить услышанное.

Лицо Жун Цана выражало крайнюю осторожность и почтение.

— Ваш подданный тоже считает этот способ осуществимым, но происхождение Ци Сяна слишком щекотливое, ему не пристало упоминать об этом при дворе, поэтому я не стал писать о нем в докладной записке, подумав, что упомянуть об этом в личной беседе с Вашим Величеством будет вполне уместно. Я также поразмыслил: хоть способ и хорош, но если не дать простому народу хоть какой-то реальной выгоды, то даже если мужчины и согласятся отправиться на войну, их семьи вряд ли поддержат это решение — ведь в горячую пору земледелия и полевых работ без мужских рук не обойтись. Однако, если правильно снизить налоги, это уменьшит тяготы крестьянского труда, и тогда домашние наверняка дадут свое согласие.

О том, упоминать ли Ци Сяна, как именно и в какой момент это сделать, Жун Цан уже договорился с Сянь Чэном.

Заслугу изобретения этого плана Жун Цан мог бы присвоить себе, но императора трудно было провести; если возникнут вопросы, лучше сразу сказать правду. Что же касается снижения налогов, которое могло вызвать неудовольствие императора, Жун Цан решил взять всю ответственность на себя: во-первых, это создало бы Ци Сяну благоприятный образ в глазах правителя, а во-вторых, даже если император действительно разгневается, в худшем случае он отделается парой упреков и это никоим образом не затронет Ци Сяна.

Тот, кто прячет в сердце великую мудрость, зачастую обладает истинным умом.

Чтобы побыстрее добиться эффекта, из государственной казны выделили серебро и со стремительными гонцами отправили во все местные управы указ: велеть возвести подмостки для представлений и по очереди ставить пьесы, связанные с военными действиями, дабы всеми силами поднять боевой дух народа. Любые попытки помешать постановкам или прослушиванию пьес карались по законам государства.

Поскольку разглашать императорский указ запрещалось, простой народ решил, что это инициатива властей, устроенная ради развлечения людей. Все были очень довольны и охотно целыми семьями отправлялись послушать представления, уходя рано утром и возвращаясь затемно. Наученные опытом, они предусмотрительно брали с собой сухой паек — это был самый экономный способ насладиться зрелищем.

Тем временем Си Шичжоу подыскал для Ци Сяна подходящий участок земли — на горе Цинъюнь в пригородной зоне столицы. Склоны там были невысокими, уединенными и тихими, куда редко ступала нога человека; многие богатые столичные семьи устраивали там родовые кладбища.

Каменная стела уже стояла, и Си Шичжоу заранее велел выкопать могилы. Прибыв на место, Ци Сян разложил прах по усыпальницам и собственноручно засыпал землю, выражая свою скорбь.

Управляющий Пань сжег перед плитами две стопки ритуальной бумаги, нашептывая про себя молитвы о том, чтобы духи наложницы Фан и Лян Фу даровали молодому господину долголетие, мир и крепкое здоровье.

Си Шичжоу присел на корточки перед надгробием Лян Фу, принимая из рук управляющего Пань бумажные деньги, чтобы помочь их сжечь.

Присыпая землей могилу матери, Ци Сян тихо проговорил:

— Матушка, у меня всё хорошо, я уже вернулся в столицу. Учитель и тайфу очень заботятся обо мне, не тревожьтесь за меня. Вы столько скитались со мной, но теперь наконец обрели покой в земле. Я установил для вас табличку с именем и впредь буду часто приходить с жертвами.

Закончив с материнской могилой, Ци Сян повернулся к могиле Лян Фу:

— Ты следовал за мной с малых лет, но я так и не дал тебе пожить в достатке и заставил погибнуть из-за меня — это моя вина перед тобой. Теперь те люди мертвы, но я все равно не чувствую облегчения, мне вечно кажется, что этого недостаточно, хотя я и не знаю, что еще могу сделать. Я тоже установил для тебя поминальную табличку, а когда здоровье немного окрепнет, обязательно вымолю для тебя табличку вечной жизни, быть может, это хоть капельку унять угрызения совести в моем сердце.

Си Шичжоу подошел, похлопал его по плечу и помог засыпать землю:

— Не терзайся так сильно. Твое чувство вины вряд ли пришлось бы по душе Лян Фу.

— Именно потому, что он был так чист душой и никогда не причинял никому зла, я терзаюсь еще сильнее, — охрипшим голосом произнес Ци Сян. Если бы такой юноша не связал свою судьбу с ним, его жизнь наверняка сложилась бы совсем иначе.

— То, что он защищал тебя — было его собственным выбором. Если ты увязнешь в самобичевании, то лишь растопчешь его добрые намерения, — утешил его Си Шичжоу.

Ци Сян сжал в горсти влажную земляную пыль — похоже, от некоторых вещей ему было не избавиться до конца своих дней.

Представления в разных уголках страны шли уже несколько дней, но отклик становился все слабее. Одни и те же пьесы крутили снова и снова, и после многократного прослушивания они уже не вызывали прежнего интереса. Обычные простолюдины — не какие-нибудь знатные господа или изнеженные госпожи из богатых домов, у которых полно свободного времени, — не могли позволить себе целыми днями слушать бродячую труппу. У людей оставалась уйма работы, и они не могли целыми сутками просиживать у сцены, где давали всего лишь парочку спектаклей.

Докладные записки потекли в столицу рекой. Воодушевляющие результаты первых дней внушили императору уверенность, но когда ситуация стала ухудшаться, его брови снова сошлись на переносице.

Четвертого принца вновь вызвали во дворец. Император сказал:

— Пьесы «Выступление генерала» и «Сражение при Вэньбинпо» приелись, народ больше к ним не тянется. Что, по-твоему, делать?

Жун Цан задумался и предложил:

— Быть может, велеть им ставить «Женщину-генерала, уходящую на войну» и «Переправу через реку Сыхэ»?

На этот раз Жун Цан отнюдь не увиливал от ответа — он и сам не знал, что делать. Пьес насчитывалось всего ничего, и даже если простой народ в обычные дни баловал себя ими нечасто, то в праздники их ставили из года в год, так что новизной здесь и не пахло. Более того, при многократном просмотре зрители оценивали уже не столько саму историю, сколько мастерство исполнения.

На лице императора отразилось разочарование. Судя по ситуации первых дней, этот метод определенно работал, вот только репертуар хромал. А найти решение этой проблемы было непростой задачей.

Поразмыслив немного, император произнес:

— Я слышал, у Ци Сяна раньше были какие-то счеты с Цзюнь Юем? Как обстоят дела теперь?

Жун Цан не понял, с чего это разговор о театральных постановках вдруг свернул на Ци Сяна и Бай Цзюньюй, но все же честно ответил:

— То была лишь детская глупость, разве стоит держать обиду по сей день? Говорят, сейчас они относятся друг к другу учтиво, без каких-либо ссор.

— Ты полагаешь, Ци Сян не злопамятен?

После этих слов Жун Цан призадумался и быстро уловил смысл, заложенный императором: семью Ци наказали по приказу самого государя, а теперь государь вознамерился использовать Ци Сяна, желая предварительно выяснить, сможет ли тот сослужить ему службу.

Упускать столь прекрасную возможность замолвить за Ци Сяна словечко Жун Цан, разумеется, не собирался, а потому, мгновенно сообразив, ответил:

— Нрав Ци Сяна всегда отличался спокойствием, он то и дело занимается самоанализом и вовсе не склонен упрямствовать в своих предрассудках. В прошлом тайфу часто хвалил его за это, говоря, что учеба — дело второстепенное, а вот благородные моральные устои ценятся куда выше. Я не видел своими глазами, как они с Цзюнь Юем ладят в настоящий момент, но когда я навещал тайфу, чтобы получить совет в учебе, то слышал от него, что они прекрасно ладят, и Цзюнь Юй даже дважды посылал Ци Сяну подарки. Это явно доказывает, что старые обиды позади.

Император довольно кивнул:

— Вот и хорошо. За эти годы он тоже повзрослел, всякие истины теперь понимает куда лучше прежнего.

— Именно так.

Отложив в сторону докучливые доклады, император сказал:

— Тогда ступай к Ци Сяну и расспроси его, как быть в нынешней ситуации. Ведь идея с театральными представлениями принадлежит ему, так что потребовать от него разработать новый порядок вполне справедливо.

— Слушаюсь. Но, Ваше Величество, если у Ци Сяна не окажется идей, пожалуйста, не гневайтесь на него — ведь он обронил те слова просто за беседой с Сянь Чэном, и он знать не знал, что я воспользуюсь ими для представления плана.

Играть роль нужно до конца, и Жун Цан не забыл заранее выгородить Ци Сяна.

Император улыбнулся:

— Разумеется. Ступай смело.

— Благодарю Ваше Величество!

Во второй половине дня Жун Цан позвал с собой Бай Цзюньюй, и они вместе отправились в Сыхэюань Ци Сяна.

Изначально Жун Цан планировал попросить Сянь Чэна составить ему компанию — из всей их компании именно у Сянь Чэна были самые близкие отношения с Ци Сяном. Но Сянь Чэн отправился слушать представления вместе с тайфу, и Жун Цан счел неуместным нарушать досуг старика, а потому позвал Бай Цзюньюй.

Ци Сян только что вернулся с улицы, шея у него все еще была обмотана шарфом.

Избавив гостя от лишних церемоний, Жун Цан спросил:

— Куда это ты отлучался?

Ци Сян чуть опустил шарф, но снимать не стал. Усевшись на место, он ответил:

— Эрмянь заказал для меня несколько нарядов, сегодня ездил на примерку.

Кое-где одежда требовала подгонки, но когда все перешьют, вещи доставят прямо сюда, так что ему не придется снова ехать туда.

Жун Цан с виноватым видом произнес:

— Это моя недоработка. У меня дома есть отличные ткани, я велю прислать их тебе позже.

Ци Сян отказался:

— Не стоит. На вещи Вашего Высочества установлены строгие правила, мне не подобает ими пользоваться.

Поразмыслив, Жун Цан понял, что здесь действительно следует соблюдать осторожность, но отменять свое намерение не стал:

— Не беспокойся, я пришлю то, чем ты сможешь воспользоваться.

Ци Сян решил, что вернется к этому разговору позже, и не стал спорить:

— Не знаю, какими делами навещено Ваше Высочество?

Бай Цзюньюй сидел напротив Ци Сяна, время от времени бросая взгляды на его шарф, но хранил молчание.

Жун Цан не стал ходить вокруг да около и выложил Ци Сяну суть текущих проблем.

Ци Сян ничуть не удивился:

— И впрямь, сколь хороша ни будь пьеса, если смотреть ее до тошноты часто, она превратится в банальность. Почему бы не написать новые пьесы?

— Новые пьесы? — об этой идее Жун Цан даже не подумал.

Ци Сян кивнул:

— Новые пьесы можно создать на основе текущей обстановки, сюжет не должен быть слишком сложным, главное — затронуть струны в душах людей. При дворе полно литераторов, наверняка найдется тот, кто сможет сочинить подходящую историю. Затем ее переработают в театральный сценарий, столичной Музыкальное ведомство подберет мелодию и обучит хор, и через несколько дней родится новое представление. Разошлите его по местам, а тамошние актеры люди смышленые, быстро научатся. Вдоволь натешившись новизной, народ пойдет на спектакли охотнее, да и суть происходящего станет им ближе, а вместе с тем и боевой дух поднимется.

Жун Цан пришел в сильное волнение, вскочил на ноги и воскликнул:

— Так и сделаем!

Ци Сян с улыбкой произнес:

— Судя по виду Вашего Высочества, задерживать вас на обед не имеет смысла. Возвращайтесь, облекайте свои мысли в докладную записку и отсылайте наверх, а на досуге можете обдумать сюжет новой пьесы, чтобы разделить заботы императора.

Жун Цан уже не терпелось вернуться и взяться за перо, но ему казалось некрасивым явиться сюда, выслушать совет и тут же уйти. Он хлопнул Бай Цзюньюй по плечу и сказал:

— Си Цзэ, останься-ка здесь вместо меня, составь Вэньцзину хорошую компанию, а потом я угощу вас обоих ужином!

Бай Цзюньюй, оставленный хозяином, ничуть не рассердился. Дождавшись, когда они останутся с Ци Сяном вдвоем, он протянул руку, сорвал с шеи Ци Сяна шарф и произнес:

— Зачем ты его носишь? Так ведь гораздо лучше.

http://bllate.org/book/26116/3128061