Готовый перевод Once Glorious, Now Faded / Тень былого величия: Возвращение в столицу: Глава 9

День поминовения усопших выдался дождливым: мелкая морось сыпала без устали, превращая землю в скользкое месиво, хотя до образования луж дело не доходило.

Повозка катилась сквозь пелену дождя неторопливо. Еще до рассвета Ци Сян уже выехал за городские ворота. Они были не единственными ранними пташками: те, кому предстояло ехать далеко на кладбища, тоже пустились в путь затемно. Затерявшись среди множества выезжающих за пределы столицы экипажей, они выглядели совершенно неприметно.

В Дачуане при монастырях и женских обителях неизменно имелись временные поминальные таблички — для тех, у кого не было возможности установить алтарь дома или чьи родовые могилы находились слишком далеко, чтобы навещать их регулярно. За это брали лишь символическую плату, не чиня людям лишних препятствий.

Впрочем, Ци Сян вполне мог бы установить табличку и дома, но во времена ссылки в Сичуэй у него попросту не было возможности возжигать благовония изо дня в день. К тому же мать и Лян Фу были похоронены там, на чужбине, и Ци Сян неизменно чувствовал, что его молитвы о них несовершенны. Именно поэтому он принес табличку в такое тихое, уединенное буддийское место, где ежедневно читают сутры, и даже выделил серебра, чтобы монахи сорок девять дней возносили молитвы об упокоении, дабы хоть отчасти искупить свою вину.

Поскольку устои строго разделяли мужчин и женщин, поминальные таблички надлежало размещать в разных обителях. Особых хлопот это не доставляло, разве что самому Ци Сяну приходилось метаться между двумя местами, чтобы почтить память всех.

Завершив поминальные ритуалы в женском монастыре, Ци Сян внес плату за лампадное масло и, отказавшись от простой монашеской трапеции, направился в храм Эньхуа.

Эньхуа славился как один из самых оживленных и почитаемых столичных храмов. По сравнению с безмятежно-тихой обителью здесь круглый год толпы народа сновали туда-сюда. В этом храме каждый мог установить табличку независимо от своего происхождения и статуса: никаких различий по знатности не существовало, все одинаково удостаивались просторных залов и положенных почестей.

Опустившись на плетеный пухлый матрас, Ци Сян горстью за горстью бросал в ритуальную жаровню бумажные деньги и золотые слитки. На стоявшем перед ним низком столике дымились угощения — всё то, что при жизни так любил Лян Фу. Лян Фу прислуживал ему с семилетнего возраста. В те дни Ци Сяну и самому жилось несладко, так что хоть назвать его обращение с маленьким слугой жестоким было нельзя, баловать мальчика изысканной едой выходило крайне редко.

Позже, когда бразды правления перешли к управляющему Паню, их жизнь мало-помалу наладилась, и Лян Фу даже заметно подрос. Увы, счастливые дни продлились недолго: мальчишка последовал за ним в суровый Сичуэй и нашел там свою мучительную смерть.

Ци Сян хранил молчание. Его иссохшие, похожие на сухие ветки пальцы едва заметно дрожали. Вокруг толпилось слишком много народу, и высказать вслух всё накопившееся было нельзя, но он прекрасно понимал: даже гибель всех виновных в смерти Лян Фу не смогла бы заглушить терзавшую его сердце боль и раскаяние. Он держался из последних сил — лишь бы не сойти с ума. Если бы рассудок его подвел, возможно, ему бы даже удалось добиться сурового наказания для всех причастных.

Потоки пришедших почтить память усопших непрерывно сменяли друг друга, и лишь Ци Сян неподвижно застыл на месте. Никаких строгих временных рамок здесь не устанавливалось, а поминальных столов хватало с избытком, так что никому не было нужды ждать, пока он закончит.

Управляющий Пан стоял на коленях рядом с Ци Сяном, разделяя с ним тяжелое чувство скорби и вины. На момент гибели Лян Фу едва исполнилось шестнадцать — самый расцвет юности. Мальчик так и не успел толком повидать красоту этого мира, прежде чем их разделила пропасть между миром живых и мертвых.

— Молодой господин, не терзайте себя так сильно. Если Лян Фу наблюдает за нами из желтых источников, ему тоже будет невыносимо смотреть на ваши муки, — со вздохом произнес управляющий Пан.

Хриплым голосом Ци Сян выговорил:

— Дядя Пань, знаешь ли ты, как сильно я их ненавижу? Мне порой кажется, что даже смерти этих людей недостаточно в искупление.

— Я понимаю, — управляющий Пан смахнул слезу. — Если бы нам довелось встретиться с Господином Си чуть раньше, быть может, всё сложилось бы иначе…

Ци Сян поднял взгляд на поминальную табличку Лян Фу:

— В конце концов… это лишь моя беспомощность…

Простояв на коленях добрых полчаса, Ци Сян попытался подняться, но ноги онемели, тело зашаталось, а перед глазами все поплыло от черных мушек.

Управляющий Пан помог ему добраться до небольшой беседки, чтобы перевести дух, а сам вернулся к алтарю, чтобы собрать остатки сгоревшей бумаги и подношения, дабы отнести их в строго отведенное для этого храмовое место.

Прислонившись спиной к резной колонне беседки, Ци Сян был бледнее полотна. От природы светлокожий, он даже под палящим солнцем Сичуэя не покрылся загаром, а после того, как здоровье окончательно пошатнулось, лицо его и вовсе стало мертвенно-бледным, хотя эта белизна не имела ничего общего со здоровым цветом кожи.

— Вэньцзин?

Услышав оклик, Ци Сян повернул голову и увидел вошедшего в беседку Бай Цзюньюя в траурно-черных одеждах.

У Ци Сяна не осталось сил даже на то, чтобы выпрямиться и ответить по всем правилам этикета, поэтому он лишь слегка кивнул:

— Прости, мне нездоровится, так что поприветствовать тебя должным образом я не смогу.

Пожалуй, личная боль сейчас настолько затмила всё остальное, включая историю Бай Цзюньюя и госпожи Хэ, что у Ци Сяна не оставалось ни душевных сил на посторонние мысли, ни времени для праздной тоски.

— Ты пришел почтить память усопших? — Бай Цзюньюй опустился рядом с Ци Сяном на скамью.

Ци Сян вновь утвердительно качнул головой. Из-за слишком близкого расстояния до него отчетливо доносился тонкий шлейф благовоний, исходивший от одежды Бай Цзюньюя.

— Кого ты поминаешь?

Опустив ресницы, Ци Сян промолвил:

— Лян Фу…

Бай Цзюньюй не выказал особого удивления: поскольку в этот раз ни наложница Фан, ни Лян Фу в столицу не вернулись, у них уже имелись определенные подозрения на сей счет, но из страха ранить чувства Ци Сяна расспрашивать никто не стал.

— Наложницы Фан тоже больше нет? — поинтересовался Бай Цзюньюй.

— Мм. Я сначала побывал на могиле матери, а уже оттуда направился сюда.

— Что с ними… произошло? — задавать подобные вопросы было всё равно что сыпать соль на незаживающие раны Ци Сяна, но раз уж разговор зашел так далеко, не спросить он не мог.

Тон Ци Сяна оставался ровным и бесцветным, словно все эти страшные испытания выпали на долю чужого человека, и скорбел вовсе не он:

— Мать скончалась от болезни, а Лян Фу… погиб от ран…

Губы Ци Сяна едва заметно задрожали. Он тут же опустил глаза, чтобы не смотреть на Бай Цзюньюя, отчаянно пытаясь сдержать подступающие к горлу горячие слёзы.

Как именно погиб Лян Фу? Лян Фу защищал его и был забит до смерти теми нелюдями!

В те годы молодой и утонченный Ци Сян в пограничных землях, где годами не видели молодых женщин, неизменно привлекал вожделенные взоры стражников. Женщины грозили нежелательной беременностью, а старухи не вызывали у них никакого интереса, так что его появление там сделалось идеальной возможностью для надругательств.

В ту ночь трое или четверо надсмотра протащили его в каморку, намереваясь надругаться. Лян Фу бросился на помощь, пытаясь заслонить господина, чем лишь разъярил пьяных негоджаев, которые забили мальчика до смерти на его глазах.

Ци Сян до сих пор помнил, как Лян Фу испускал дух на его руках: кровь текла из всех семи отверстий, всё тело покрылось синяками и багровыми пятнами, несчастный содрогался от невыносимой боли, не в силах даже издать звук… Этот кошмар преследовал его всю оставшуюся жизнь, намертво врезавшись в память.

Шум привлек начальника стражи. Раз уж дело дошло до убийства, даже ссыльным преступникам полагалась защита, а за гибель человека надлежало нести ответственность. Впрочем, из-за удаленности столичных властей всё свелось к банальному лишению жалованья сроком на один месяц — наказанием это назвать было трудно.

В день кремации Лян Фу Ци Сян стоял на коленях перед ревущим пламенем костра и полоснул себя по лицу кинжалом. Здесь это прекрасное лицо приносило лишь беды, и оставлять его целым не имело смысла.

— Выражаю соболезнования, — произнес Бай Цзюньюй.

Моргнув, Ци Сян прогнал влагу из глаз и спросил:

— А ты сам почему здесь?

Бай Цзюньюй ответил:

— С утра пораньше съездил на могилу двоюродного брата, а бабушка велела мне заехать сюда, внести плату за благовония и попросить великих наставников почитать сутры во здравие семьи.

Поразмыслив немного, Ци Сян заметил:

— Твоя служба на войне сопряжена с отнятием чужих жизней, тебе следовало попросить наставников вознести молитвы персонально за твое благополучие.

— Моя матушка каждый год приходит сюда и просит за меня, так что мне нет нужды лично делать дополнительные взносы.

— Госпожа обо всем позаботилась с большим усердием.

— Ты останешься на поминальную трапезу? — до раздачи вегетарианских угощений оставалось чуть меньше часа.

Ци Сян покачал головой:

— Людей слишком много, не хочу толкаться в толпе. Когда дядя Пань закончит с делами, мы вернемся и поедим дома.

— Тоже верно. Раз самочувствие подводит, тебе и впрямь лучше пораньше вернуться и отдохнуть.

Едва Бай Цзюньюй умолк, как подоспевший Бай Жу принес чашку с водой.

Ранее Бай Жу следовал за Бай Цзюньюем неотступно, а заметив дурное состояние Ци Сяна, сбегал на кухню за питьевой водой.

— Благодарю, — приняв чашку, Ци Сян слабо улыбнулся слуге и медленно осушил ее до дна.

Поблизости не было ни души, и Бай Цзюньюй заговорил без прежней осторожности:

— Похоже, скоро начнется война.

Ци Сян недоуменно нахмурился:

— С чего ты взял?

Взгляд Бай Цзюньюя оставался сосредоточенным и спокойным, словно он привык к подобным вещам:

— Сейчас как раз то время года, когда старые запасы истощились, а новый урожай еще не поспел. Чужеземцы вполне могут пойти набегом ради грабежа продовольствия.

Подобные происшествия случались пусть и не каждый год, но довольно часто, приходясь аккурат на период перед зимними заготовками либо на весеннюю пору, когда съестные припасы уже подошли к концу, а новый урожай еще не созрел.

Помолчав пару мгновений, Ци Сян произнес:

— Не знаю, уместно ли мне рассуждать об этом, но прими мои слова как предосторожность старого товарища по учебе.

Бай Цзюньюй с пристальным вниманием уставился на него, ожидая продолжения.

— Если в этот раз развернется военная кампания, ни в коем случае не проявляй излишней инициативы. Даже если ситуация позволяет и твое сердце кипит от праведного гнева, сдержи себя и сделай шаг назад. Если только… — Ци Сян показал три пальца, — они первыми не потребуют, чтобы на передовую отправился ты или Генерал Фэнбэй. Только тогда и выступай.

Бай Цзюньюй сразу понял, что жестом Ци Сян указал на Третьего принца, и переспросил:

— Почему?

Раз уж Ци Сян завел этот разговор, он искренне надеялся, что Бай Цзюньюй не станет действовать опрометчиво, а потому проявил терпение, поясняя свою мысль:

— Когда одну сторону публично отчитывают, другая начинает из кожи вон лезть, выслуживаясь перед троном, и желание занять чужое место становится слишком очевидным. Сидящий наверху вовсе не глуп. К тому же теперешний выговор — лишь способ продемонстрировать недовольство или же искренний гнев, пока неясно, но клеймо неспособности управлять подчиненными на вас уже поставили. Сейчас больше всех суетится как раз тот, кого клеймом наградили, а в спешке неизбежны ошибки. Если в этот момент противник переусердствует и привлечет к себе излишнее внимание верховного правителя, он невольно выручит недруга, оставшись в дураках.

— Положение твоего дома и твоя собственная позиция давно воспринимаются окружающими как нечто само собой разумеющееся, и любая излишняя прыть лишь привлечет к вашей семье ненужные взоры. Ситуацию при дворе ты знаешь лучше меня, и тебе должно быть ясно, кто именно может повести войска в бой и незаменим ли ты в этом деле. Не спешите. Стоит вам поддаться спешке, и вы тоже допустите промах. Если при дворе не найдется других подходящих людей, рано или поздно выбор все равно падет на тебя. Но одно дело — отправиться в поход по прямому приказу, и совсем другое — навязываться добровольцем. При нынешних обстоятельствах между этими путями огромная разница.

Бай Цзюньюй улыбнулся, и на его суровом волевом лице проступило нечто непринужденное:

— Твои слова заставляют меня пожалеть о том, что в свое время я уговаривал тебя недостаточно усердно — тебе следовало избрать путь военного советника.

Ци Сян покачал головой:

— Ты бы и сам до многого додумался, возможно, я просто несу излишнюю отсебятину. Раз уж я советую тебе не привлекать к себе лишнего внимания, неужели я стану светиться сам?

— Независимо от того, додумался бы я сам или нет, я благодарен тебе за предостережение.

— Не стоит церемоний. — Издалека заметив возвращающегося с хозяйственной утварью управляющего Паня, Ци Сян добавил: — Здесь слишком много глаз и ушей, не будем затягивать беседу. Поешь вегетарианской пищи и поезжай домой.

С этими словами Ци Сян натянул на шею шарф, прикрывая лицо, и вышел из беседки навстречу управляющему Паню.

Стоявший у края беседки Бай Жу несколько мгновений нерешительно переминался с ноги на ногу, а затем тихо произнес:

— Молодой господин, по-моему, шрам на лице молодого господина Ци вовсе не выглядит страшным, ему необязательно прятаться.

Бай Цзюньюй легко похлопал слугу по плечу:

— Я тоже считаю, что он не портит его внешности. Но Ци Сян всегда отличался исключительной деликатностью и осторожностью, поступая так лишь для того, чтобы не привлекать к себе праздных взглядов.

Бай Жу добавил:

— Молодой господин, я бы хотел сходить и воскурить палочку благовоний за упокой души Лян Фу…

Бай Цзюньюй кивнул:

— Иди. И за меня тоже поставь одну.

Едва миновал праздник Цинмин, как погода решительно повернула к теплу.

Ранним утром, когда у Ци Сяна не было никаких срочных дел, он возился во дворе с цветами и травами, присланными Сянь Чэном. Время цветения еще не настало, но побеги уже густо зеленяли свежей листвой, радуя глаз.

Птица, шумно хлопая крыльями, опустилась на ограду. Управляющий Пан, как раз вынесший Ци Сяну легкое угощение к чаю, заметил это, поставил поднос на столик и поспешно подошел, чтобы поймать голубя.

Развязав записку, Ци Сян пробежал ее глазами и слегка изумился.

В послании говорилось, что на следующий день после публичного выговора Третьему принцу У Цин и Чжао Чжэньган были с позором изгнаны из резиденции. Следившие за ними люди поняли по обмолвкам уволенных, что те собираются бежать в родные края, а потому запросили указаний — продолжать ли слежку. Когда лазутчики вновь настигли их в пути, оба уже были мертвы: их зарезали под покровом ночи. Агенты не стали вмешиваться, лишь со стороны наблюдая, как шайка убийц завернула тела в циновки и выбросила на общую могильную свалку.

Поразмыслив над известием, дядя Пань протянул:

— Молодой господин, если б это был обычный грабеж ради наживы, стали бы убийцы утруждать себя тем, чтобы прятать тела в циновки?

Ци Сян усмехнулся:

— И впрямь слишком много хлопот. Скорее всего, к этому приложил руку Третий принц. Со стороны все видели, как эту парочку выгнали из особняка, решив, что они возвращаются на родину, поэтому любые неприятности в дороге никак не свяжут с Резиденцией третьего принца. В столице Третий принц соблюл все приличия и сохранил лицо, но, судя по всему, с самого начала он не собирался оставлять обоих в живых. Расправившись с ними сразу за городской заставой и опасаясь расследования со стороны местной управы, он попросту велел сбросить трупы в яму на кладбище невостребованных тел — там никто не станет пересчитывать мертвецов. Ни в столице, ни в родных деревнях эти двоицы больше не появятся, и даже если поднимут тревогу, власти запишут их пропавшими без вести.

— С другой стороны, — Ци Сян принялся рассеянно мять полоску бумаги в пальцах, — даже если выходка тех двоих и навлекла на Третьего принца гнев сверху, их прегрешения не тянули на смертную казнь. Раз дело дошло до устранения, значит, в руках убитых находились компрометирующие улики, которых Третий принц боялся больше всего на свете, потому-то от них и требовалось избавиться любой ценой.

— И каковы же дальнейшие планы молодого господина? — поинтересовался управляющий Пан.

Взяв с тарелки кусочек мягкого печенья, Ци Сян неторопливо откусил краешек и ответил:

— Не спеши. Дай мне подумать…

http://bllate.org/book/26116/3128058